Пленник злости книга

У нас вы можете скачать книгу пленник злости книга в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Ах, как хороша жизнь! Птенчики наверху и внизу — нижние-то только отражение верхних — были воробьи, мать и отец их — тоже. Они завладели пустовавшим с прошлого года ласточкиным гнездом и расположились в нем как у себя дома. Неплохо бы положить эти перышки в гнездо — они славно греют. Хотелось бы мне знать, чего испугались утки. Тупоголовые розы должны бы знать, что случилось, но они никогда ничего не знают, только глядятся на себя в пруд да пахнут. Ох, как они мне надоели, эти соседи!

Они еще не умеют, но скоро научатся щебетать! Приятно иметь таких веселых соседей! В это время к пруду подскакала пара лошадей на водопой. На одной сидел верхом деревенский парнишка. На нем ничего не было, он поснимал с себя все, одну только черную шляпу оставил. Она была черная, с широкими полями. Парнишка насвистывал, словно птица, и забрался с лошадьми на самую глубину пруда. Проезжая мимо розового куста, он сорвал розу, заткнул ее за ленту шляпы и теперь воображал себя страсть каким нарядным!

Напоив лошадей, он уехал. Оставшиеся розы глядели вслед уехавшей и спрашивали друг друга:. Днем солнышко пригревает, ночью небо светится еще краше!

На нем много маленьких дырочек, через них и видать! Вот почему они так рады нам! Этакий вот розовый куст у стены только разводит сырость. Надеюсь, когда-нибудь его уберут отсюда, и на его месте вырастет хлеб.

Розы на то только и годны, чтоб любоваться ими да пахнуть, самое большее — торчать в шляпе. От моей матери я слыхала, что они каждый год опадают, и тогда жена крестьянина собирает их и пересыпает солью, причем они получают уже какое-то французское имя, не могу его выговорить, да и без нужды мне.

Потом их подогревают на огне, чтобы они были душистее. Они только на то и годятся, чтобы услаждать нос да глаза. Настал вечер, в теплом воздухе заплясали комары и мошки, облака окрасились пурпуром, запел соловей. Пел он для роз о том, что красота — это как солнечный свет на земле, что красота живет вечно.

А розы думали, что соловей поет о самом себе, и не мудрено, что они так думали. Им и в голову не приходило, что песня эта — о них, они лишь радовались ей и думали: На господском дворе у голубей есть свой дом, там их каждый день угощают горохом и зернами — я, к слову сказать, едала с ними, и вы тоже будете: Хвост у них может распускаться, и как распустится — ну что твое колесо, да еще переливается разными красками, так что глазам невтерпеж!

Зовут этих птиц павлинами, вот это-то и есть красота. Пообщипать их немножко — и выглядели бы не лучше нашего брата. Я бы их заклевала, не будь они такие большие. В доме жила молодая чета — муж и жена. Они очень любили друг друга; оба были такие работящие и расторопные, и в доме у них было очень нарядно и уютно.

Каждое воскресное утро молодая женщина набирала целый букет самых красивых роз и ставила его в кувшине с водой на большой деревянный сундук. Так повторялось из воскресенья в воскресенье, ведь свежие розы появлялись в кувшине каждое воскресное утро: Тем временем воробышки уже успели опериться и тоже хотели полетать с матерью, но воробьиха сказала им:. А она летела, летела, да и попала лапкой в силок из конского волоса, который закрепили на ветке мальчишки-птицеловы.

Петля так и впилась воробьихе в лапку, словно хотела перерезать ее, и боль-то была какая, страх-то какой! Мальчишки подскочили и грубо схватили птицу. А на дворе у них жил в это время старичок, который занимался варкой мыла для бороды и для рук, в шариках и кусках. Веселый такой старичок, вечно переходил с места на место, нигде не задерживался подолгу. Увидел он у мальчишек птицу, услышал, что они собираются выпустить ее на волю — зачем им простой воробей!

Услыхала это воробьиха и вся задрожала, а — старичок достал из своего ящика, где хранились чудесные краски, сусального золота, велел мальчишкам принести ему яйцо, обмазал белком всю птицу и облепил ее сусальным золотом, так что воробьиха стала вся позолоченная. Но она и не думала о таком великолепии, а только дрожала всем телом. А старичок оторвал лоскут от красной подкладки своей старой куртки, вырезал его зубчиками, как петушиный гребешок, и прилепил воробьихе на голову.

Все птицы — и воробьи, и даже ворона, которая не вчера родилась, — не на шутку перепугались, но все же пустились вслед за воробьихой, желая знать, что это за важная птица такая.

Но она не желала останавливаться. В страхе летела она домой, каждую минуту готовая упасть на землю, а птиц, летевших за ней, все прибавлялось и прибавлялось — и малых и больших.

Некоторые подлетали к ней вплотную, чтобы клюнуть ее. Глазам невтерпеж, как говорила мать. Это и есть красота!.. И они всем скопом принялись клевать ее, так что она никак не могла проскользнуть в гнездо. Остальные птицы тоже принялись клевать воробьиху и выщипали у нее все перья. Обливаясь кровью, упала она в самую середину розового куста. Воробьиха еще раз распустила крылья, плотно прижала их к телу и умерла у своих соседок, свежих, прекрасных роз.

Неужто она нарочно выкинула такую штуку и нам теперь самим придется промышлять о себе? Гнездо она оставила нам в наследство, но вот обзаведемся мы семьями, кому ж из нас им владеть?

Воробышки заспорили, захлопали крылышками и ну клевать друг друга… И вдруг — бух! Но и лежа на земле врастяжку, они не переставали злиться, кривили головки набок и мигали глазом, который смотрел наверх. Манера дуться у них была своя. Гнездом завладел младший и постарался рассесться в нем как можно шире. Теперь он стал в нем полный хозяин, да только ненадолго.

Ночью из окон дома полыхнуло пламя и ударило прямо под крышу, сухая солома мгновенно вспыхнула, и весь дом сгорел, а с ним вместе и воробей.

Молодые супруги, к счастью, спаслись. Наутро взошло солнце, и все вокруг смотрело так, словно освежилось за ночь сладким сном. Только на месте дома осталось лишь несколько черных обгорелых балок, опиравшихся на дымовую трубу, которая теперь была сама себе хозяйка. Пожарище еще сильно дымило, а розовый куст стоял все такой же свежий, цветущий, и каждая роза, каждая ветка отражались в тихой воде.

И он достал из кармана небольшую книжку с чистыми белыми страницами и карандаш — это был художник. Живо набросал он карандашом дымящиеся развалины, обгорелые балки, покосившуюся трубу — она заваливалась набок все больше и больше, — а на первом плане цветущий розовый куст.

Он и в самом деле был прекрасен, ради него-то и рисовали картину. Все сгорело, и наш крепыш-братец тоже.

Это ему за то, что он забрал себе гнездо. А розы таки уцелели! По-прежнему красуются своими красными щеками. У соседей несчастье, а им небось и горюшка мало! И заговаривать-то с ними нет охоты. Да и скверно тут стало — вот мое мнение!

А как-то осенью выдался чудесный солнечный день — впору было подумать, что лето в разгаре. На дворе перед высоким крыльцом барской усадьбы было так сухо, так чисто; тут расхаживали голуби — и черные, и белые, и сизые; перья их так и блестели на солнце. Старые голубки-мамаши топорщили перышки и говорили молоденьким:.

Мы ведь всегда славились своей кротостью, пусть поклюют с нами! Они никогда не вмешиваются в разговор и так мило шаркают лапкой.

Воробьи и в самом деле шаркали лапкой. Вот почему все сейчас же узнали друг друга. Видишь, как она глотает горох? Ей достается слишком много! Ей достается самое лучшее!

Висишь, какая она плешивая? Видишь эту хорошенькую злюку? Воробьи как следует ели, как следует слушали и даже становились было в группы, только это им не шло. Насытившись, они ушли от голубей и стали перемывать им косточки, потом шмыгнули под забором прямо в сад.

Дверь в комнату, выходившую в сад, была отворена, и один из воробьев, переевший, а потому очень храбрый, вспрыгнул на порог. И он прыгнул за порог. В комнате никого не было. Это отлично заметил третий воробышек, залетел в глубину комнаты и сказал:. Вот оно какое чудное, это человечье гнездо!

А это что здесь поставлено? Нет, что же это такое? Прямо перед ними цвели розы, отражаясь в воде, а рядом, опираясь на готовую упасть трубу, торчали обгорелые балки. И все три воробья захотели перелететь через розы и трубу, но ударились прямо об стену.

И розы, и труба были нарисованные — большая великолепная картина, которую художник написал по своему наброску. Можете вы это понять? Все они обзавелись семьями, или поженились, или как там еще это назвать. У них были птенцы, и каждый, разумеется, был прекраснее и умнее всех птенцов на свете.

Самой старшей из воробьев, родившихся в ласточкином гнезде, была воробьиха. Она осталась в девицах, и у нее не было ни своего гнезда, ни птенцов. И вот ей вздумалось отправиться в какойнибудь большой город, и она полетела в Копенгаген. Близ королевского дворца, на самом берегу канала, где стояли лодки с яблоками и глиняной посудой, увидела она большой разноцветный дом.

Окна, широкие внизу, суживались кверху. Воробьиха посмотрела в окно, посмотрела в другое, и ей показалось, будто она заглянула в чашечки тюльпанов: На крыше здания стояла бронзовая колесница с бронзовыми конями, которыми правила богиня победы.

Это был музей Торвальдсена. Но тут она побольше павлина. Воробьиха еще с детства помнила, как мать рассказывала о самой большой красоте, какую ей довелось увидеть. Затем она слетела вниз, во двор. Там тоже было чудесно.

На стенах были нарисованы пальмы и разные ветви, а посреди двора стоял большой цветущий розовый куст. Он склонял свои свежие ветви, усыпанные розами, к могильной плите. Воробьиха подлетела к ней, увидав там еще нескольких воробьев. И она трижды шаркнула левою лапкой. Этим приветствием она из года в год встречала всех воробьев, но никто не понимал его — раз расставшиеся встречаются не каждый день, — и теперь она повторила его просто по привычке. Из боковых комнат, где стояли великолепные статуи, выходило во двор много людей.

Все подходили к каменной плите, под которой покоился великий мастер, изваявший все эти мраморные статуи, и долго-долго стояли возле нее молча, с задумчивым, но светлым выражением на лице. Некоторые собирали опавшие розовые лепестки и прятали их на память. Среди посетителей были и прибывшие издалека — из Англии, Германии, Франции. Самая красивая из дам взяла одну розу и спрятала ее у себя на груди. Видя все это, воробьи подумали, что здесь царствуют розы и что все здание построено исключительно для них.

По мнению воробьев, это было уж слишком большою честью для роз, но так как все люди выказывали им такое уважение, то и воробьи не захотели отставать от них. Прошло немного времени, и они узнали в розах своих старых соседей. И это действительно было так. Художник, срисовавший розовый куст и обгорелые развалины дома, выпросил у хозяев позволение выкопать куст и подарил его строителю музея. Прекраснее этих роз не было на свете, и строитель посадил весь куст на могиле Торвальдсена.

И теперь розы цвели над ней как живое воплощение красоты и отдавали свои алые душистые лепестки на память людям, приезжавшим сюда из далеких стран. Тут каждый день словно великий праздник. Мы-то знаем, откуда они взялись — с деревенского пруда!

Ишь, в какую честь попали! Вот уж истинно счастье дается иным во сне. И что хорошего в этих красных кляксах, ума не приложу. А вон торчит увядший лепесток. И они клевали его до тех пор, пока он не упал, но розовый куст стоял все такой же свежий и зеленый.

Розы благоухали на солнце над могилой Торвальдсена и склонялись к самой плите, как бы венчая своей красотой его бессмертное имя. Много сказок рассказывают аисты своим птенцам — все про болота да про трясины. Сказки, конечно, приноравливаются к возрасту и понятиям птенцов. Одну из самых длинных и старых сказок, известных у аистов, знаем и мы все.

В ней рассказывается о Моисее, которого мать пустила в корзинке по волнам Нила, а дочь фараона нашла и воспитала. Впоследствии он стал великим человеком, но где похоронен — никому неизвестно. Так оно, впрочем, сплошь да рядом бывает. Другой сказки никто не знает, может быть, именно потому, что она родилась у нас, здесь. Вот уже с тысячу лет, как она переходит из уст в уста, от одной аистихи — мамаши к другой, и каждая аистиха рассказывает ее все лучше и лучше, а мы теперь расскажем лучше их всех!

Первая пара аистов, пустившая эту сказку в ход и сама принимавшая участие в описываемых в ней событиях, всегда проводила лето на даче в Дании, близ Дикого болота, в Венсюсселе, то есть в округе Иеринг, на севере Ютландии — если уж говорить точно.

Гнездо аистов находилось на крыше бревенчатого дома викинга. В той местности и до сих пор еще есть огромное болото; о нем можно даже прочесть в официальном описании округа. Местность эта — говорится в нем — была некогда морским дном, но потом дно поднялось; теперь это несколько квадратных миль топких лугов, трясин и торфяных болот, поросших морошкой да жалким кустарником и деревцами.

Над всей местностью почти постоянно клубится густой туман. Лет семь — десять тому назад тут еще водились волки — Дикое болото вполне заслуживало свое прозвище! Представьте же себе, что было тут тысячу лет тому назад! Конечно, и в те времена многое выглядело так же, как и теперь: Но каждый человек, кто бы он ни был, раб или охотник, мог проваливаться в трясину и тысячу лет тому назад, так же как теперь: Его можно было бы назвать и трясинным царем, но болотный царь звучит как-то лучше.

К тому же и аисты его так величали. О правлении болотного царя мало что и кому известно, да оно и лучше, пожалуй. Недалеко от болота, над самым Лим-фиордом, возвышался бревенчатый замок викинга, в три этажа, с башнями и каменными подвалами. На крыше его свили себе гнездо аисты. Аистиха сидела на яйцах в полной уверенности, что сидит не напрасно!

Она таки явилась сюда, дочка-то нашего египетского хозяина! Не побоялась такого путешествия! А теперь и поминай ее как звали! Да они ведь из рода фей! Ты знаешь, как вредно заставлять меня ждать, когда я сижу на яйцах! Эти каждый год прилетают на север купаться, чтобы помолодеть! Ну, прилететь-то она прилетела, да и тю-тю! Но видна птица по полету! Я сейчас же сказал себе: Ты ведь такая же чуткая, мать!

Тоже сразу видишь, в чем дело! Приподымись чуточку, и ты отсюда увидишь краешек его! Там-то, на поросшей тростником трясине, лежал большой ольховый пень. Лебедки уселись на него, захлопали крыльями и огляделись кругом; потом одна из них сбросила с себя лебединые перья, и я узнал нашу египетскую принцессу. Платья на ней никакого не было, но длинные черные волосы одели ее, как плащом. Я слышал, как она просила подруг присмотреть за ее перьями, пока она не вынырнет с цветком, который померещился ей под водою.

Те пообещали, схватили ее оперение в клювы и взвились с ним в воздух. Куда же это они? Должно быть, и она спросила их о том же. Ответ был яснее ясного. Они взвились в воздух и крикнули ей сверху: Не летать тебе больше лебедкой! Пушинки так и запорхали в воздухе, словно снежинки, а скверных принцесс и след простыл! Слезы так и бежали ручьями на ольховый пень, и вдруг он зашевелился!

Это был сам болотный царь — тот, что живет в трясине. Я видел, как пень повернулся, глядь — уж это не пень! Он протянул свои длинные, покрытые тиной ветви-руки к принцессе. Бедняжка перепугалась, спрыгнула и пустилась бежать по трясине. Мне не сделать по ней двух шагов, не то что ей! Она сейчас же провалилась вниз, а за ней и болотный царь. Он-то и втянул ее туда! Только пузыри пошли по воде, и — все! Теперь принцесса похоронена в болоте.

Не вернуться ей с цветком на родину. Ах, ты бы не вынесла такого зрелища, женушка! Ведь это может повлиять на яйца!.. А принцесса выпутается из беды! Вот случись что-нибудь такое со мной, с тобой или с кем-нибудь из наших, тогда бы — пиши пропало!

Вдруг в один прекрасный день аист увидел, что со дна болота тянется кверху длинный зеленый стебелек; потом на поверхности воды оказался листочек; он рос, становился все шире и шире. Затем выглянул из воды бутон, и, когда аист пролетел над болотом, он под лучами солнца распустился, и аист увидел в чашечке цветка крошечную девочку, словно сейчас только вынутую из ванночки.

Девочка была так похожа на египетскую принцессу, что аист сначала подумал, будто это принцесса, которая опять стала маленькою, но, рассудив хорошенько, решил, что, вернее, это дочка египетской принцессы и болотного царя. Вот почему она и лежит в кувшинке. У жены викинга нет детей, а она часто говорила, что ей хочется иметь малютку… Меня все равно обвиняют, что я приношу в дом ребятишек, так вот я и взаправду притащу эту девочку жене викинга, то-то обрадуется!

И аист взял малютку, полетел к дому викинга, проткнул в оконном пузыре клювом отверстие, положил ребенка возле жены викинга, а потом вернулся в гнездо и рассказал обо всем жене. Птенцы тоже слушали — они уже подросли. Отлет-то ведь на носу! У меня даже под крыльями чесаться начинает. Кукушки и соловьи уже улетели, а перепелки поговаривают, что скоро начнет дуть попутный ветер.

Птенцы наши постоят за себя на маневрах, уж я-то их знаю! И обрадовалась же супруга викинга, найдя утром у своей груди крошечную прелестную девочку! Она принялась целовать и ласкать малютку, но та стала кричать и отбиваться ручонками и ножонками; ласки, видимо, были ей не по вкусу. Наплакавшись и накричавшись, она наконец уснула, и тогда нельзя было не залюбоваться прелестным ребенком! Жена викинга не помнила себя от радости; на душе у нее стало так легко и весело, — ей пришло на ум, что и супруг ее с дружиной явится также нежданно, как малютка!

И вот она поставила на ноги весь дом, чтобы успеть приготовиться к приему желанных гостей. По стенам развешали ковры собственной ее работы и работы ее служанок, затканные изображениями тогдашних богов Одина, Тора и Фрейи. Рабы чистили старые щиты и тоже украшали ими стены; по скамьям были разложены мягкие подушки, а на очаг, находившийся посреди главного покоя, навалили груду сухих поленьев, чтобы сейчас же можно было развести огонь. Под вечер жена викинга так устала от всех этих хлопот, что уснула как убитая.

Проснувшись рано утром, еще до восхода солнца, она страшно перепугалась: Она вскочила, засветила лучину и осмотрелась: Жена викинга в порыве отвращения схватила тяжелый железный дверной болт и хотела убить жабу, но та устремила на нее такой странный, скорбный взгляд, что она не решилась ее ударить. Еще раз осмотрелась она кругом; жаба испустила тихий стон; тогда жена викинга отскочила от постели к отверстию, заменявшему окно, и распахнула деревянную ставню.

В эту минуту как раз взошло солнце; лучи его упали на постель и на жабу… В то же мгновение широкий рот чудовища сузился, стал маленьким, хорошеньким ротиком, все тело вытянулось и преобразилось — перед женой викинга очутилась ее красавица дочка, жабы же как не бывало.

Ведь тут лежит мое собственное дитя, мой эльф! Не в этот день и не на другой вернулся сам викинг, хотя и был уже на пути домой. Задержал его встречный ветер, который теперь помогал аистам, а им надо было лететь на юг. Да, ветер, попутный одному, может быть противным другому! Прошло несколько дней, и жена викинга поняла, что над ребенком тяготели злые чары. Днем девочка была прелестна, как эльф, но отличалась злым, необузданным нравом, а ночью становилась отвратительною жабой, но с кротким и грустным взглядом.

В девочке как бы соединялись две натуры: Кто мог снять с ребенка злые чары? Жена викинга и горевала и боялась, и все-таки привязывалась к бедному созданию все больше и больше. Она решила ничего не говорить о колдовстве мужу: А жене викинга жаль было девочку, и она хотела устроить так, чтобы супруг ее видел ребенка только днем.

Однажды утром над замком викинга раздалось шумное хлопанье крыльев, — на крыше отдыхали ночью, после дневных маневров, сотни пар аистов, а теперь все они взлетели на воздух, чтобы пуститься в дальний путь. Мы отправляемся за границу! В ту же минуту над степью прокатился звук рога: Они вернулись с богатою добычей от берегов Галлии, где, как и в Британии, народ в ужасе молился: Вот пошло веселье в замке викинга! В большой покой вкатили целую бочку меда; запылал костер, закололи лошадей, готовился пир на весь мир.

Главный жрец окропил теплою лошадиною кровью всех рабов. Сухие дрова затрещали, дым столбом повалил к потолку, с балок сыпалась на пирующих мелкая сажа, но к этому им было не привыкать стать. Гостей богато одарили; раздоры, вероломство — все было забыто; мед лился рекою; подвыпившие гости швыряли друг в друга обглоданными костями в знак хорошего расположения духа. Скальд, нечто вроде нашего певца и музыканта, но в то же время и воин, который сам участвовал в походе и потому знал, о чем поет, пропел песню об одержанных ими в битвах славных победах.

Каждый стих сопровождался припевом: Жена викинга сидела на почетном месте, разодетая, в шелковом платье; на руках ее красовались золотые запястья, на шее — крупные янтари. Скальд не забывал прославить и ее, воспел и сокровище, которое она только что подарила своему супругу. Последний был в восторге от прелестного ребенка; он видел девочку только днем во всей ее красе. Дикость ее нрава тоже была ему по душе. Из нее выйдет, сказал он, смелая воительница, которая сумеет постоять за себя.

Она и глазом не моргнет, если опытная рука одним взмахом острого меча сбреет у нее в шутку густую бровь! Бочка с медом опустела, вкатили новую, — в те времена люди умели пить! Правда, и тогда уже была известна поговорка: Знали все и другую поговорку: Веселье так и кипело! Ночью рабы, растянувшись на теплой золе, раскапывали жирную сажу и облизывали пальцы. То-то хорошее было времечко! В этом же году викинг еще раз отправился в поход, хотя и начались уже осенние бури.

Но он собирался нагрянуть с дружиной на берега Британии, а туда ведь было рукой подать: Супруга его опять осталась дома одна с малюткою, и скоро безобразная жаба с кроткими глазами, испускавшая такие глубокие вздохи, стала ей почти милее дикой красавицы, отвечавшей на ласки царапинами и укусами.

Бесперые птички-снежинки густо запорхали в воздухе; зима глядела во двор. Воробьи завладели гнездами аистов и судили да рядили о бывших владельцах. А где же были сами владельцы, где был наш аист со своей аистихой и птенцами? Аисты были в Египте, где в это время солнышко светило и грело, как у нас летом. Тамаринды и акации стояли все в цвету; на куполах храмов сверкали полумесяцы; стройные минареты были облеплены аистами, отдыхавшими после длинного перелета.

Гнезда их лепились одно возле другого на величественных колоннах и полуразрушившихся арках заброшенных храмов. Финиковые пальмы высоко подымали свои верхушки, похожие на зонтики. Темными силуэтами рисовались сероватые пирамиды в прозрачном голубом воздухе пустыни, где щеголяли быстротою своих ног страусы, а лев посматривал большими умными глазами на мраморного сфинкса, наполовину погребенного в песке. Нил снова вошел в берега, которые так и кишели лягушками, а уж приятнее этого зрелища для аистов и быть не могло.

Молодые аисты даже глазам своим верить не хотели — уж больно хорошо было! Одни толстоногие слоны могут пролагать там себе дорогу. Змеи же там чересчур велики, а ящерицы — прытки. Если же вздумаете пробраться в пустыню, вам засыплет глаза песком, и это еще будет хорошо, а то прямо попадете в песочный вихрь!

Нет, здесь куда лучше! Тут и лягушек и саранчи вдоволь! Я останусь тут, и вы со мною! Родители сидели в гнездах на стройных минаретах, отдыхали, охорашивались, разглаживали себе перья и обтирали клювы о красные чулки. Покончив со своим туалетом, они вытягивали шеи, величественно раскланивались и гордо подымали голову с высоким лбом, покрытую тонкими глянцевитыми перьями; умные карие глаза их так и сверкали.

Молоденькие барышни-аистихи степенно прохаживались в сочном тростнике, поглядывали на молодых аистов, знакомились и чуть не на каждом шагу глотали по лягушке, а иногда забирали в клюв змейку и ходили да помахивали ею, — это очень к ним шло, думали они, а уж вкусно-то как было!..

Молодые аисты заводили ссоры и раздоры, били друг друга крыльями, щипали клювами — даже до крови! Потом, глядишь, то тот, то другой из них становился женихом, а барышни одна за другою — невестами; все они для этого только ведь и жили.

Молодые парочки принимались вить себе гнезда, и тут опять не обходилось без ссор и драк — в жарких странах все становятся такими горячими, — ну, а вообще-то жизнь текла очень приятно, и старики жили да радовались на молодых: Изо дня в день светило солнышко, в еде недостатка не было, — ешь не хочу, живи да радуйся, вот и вся забота.

Могущественный владыка лежал в огромном покое с расписными стенами, похожими на лепестки тюльпана; руки, ноги его не слушались, он высох, как мумия. Родственники и слуги окружали его ложе. Мертвым его еще назвать было нельзя, но и живым тоже. Надежда на исцеление с помощью болотного цветка, за которым полетела на далекий север та, что любили его больше всех, была теперь потеряна.

Не дождаться владыке своей юной красавицы дочери! Они даже сочинили о гибели своей подруги целую историю. Она попала в нашу подружку, и бедная медленно, с прощальною лебединою песнью, опустилась на воды лесного озера. Там, на берегу, под душистой плакучей березой, мы и схоронили ее. Но мы отомстили за ее смерть: Зарево пожара осветило противоположный берег озера, где росла плакучая березка, под которой покоилась в земле наша подруга. Да, не видать ей больше родимой земли! Думай-ка лучше о себе самом да о своем семействе, а все остальное побоку!

Может быть, они и доберутся до истины! Ученые и мудрецы собрались и завели длинные разговоры, из которых аист не понял ни слова; да не много толку вышло из них и для самого больного, не говоря уже о его дочери.

Но послушать речи ученых нам все же не мешает, — мало ли что приходится слушать! Вернее, впрочем, будет послушать и узнать кое-что из предыдущего, тогда мы поближе познакомимся со всею историей; во всяком случае, узнаем из нее не меньше аиста. Высшая любовь рождает и высшую жизнь!

Лишь благодаря любви, может больной возродиться к жизни! А, впрочем, меня все это мало касается; у меня есть о чем подумать и без того! Потом ученые принялись толковать о различных видах любви: Речи их отличались такою глубиной и ученостью, что аист был не в силах даже следить за ними, не то чтобы пересказать их аистихе.

Он совсем призадумался, прикрыл глаза и простоял так на одной ноге весь день. Ученость была ему не по плечу. Зато аист отлично понял, что болезнь владыки была для всей страны и народа большим несчастьем, а исцеление его, напротив, было бы огромным счастьем, — об этом толковал весь народ, все — и бедные и богатые. Тут-то ученые мудрецы, как сказано, и изрекли: Да, вот тут-то все и стали в тупик. В конце концов все единогласно решили, что помощи должно ожидать от молодой принцессы, так горячо, так искренно любившей отца.

Затем додумались и до того, как следовало поступить принцессе. И вот ровно год тому назад, ночью, когда серп новорожденной луны уже скрылся, принцесса отправилась в пустыню к мраморному сфинксу, отгребла песок от двери, что находилась в цоколе, и прошла по длинному коридору внутрь одной из больших пирамид, где покоилась мумия древнего фараона, — принцесса должна была склониться головой на грудь умершего и ждать откровения.

Она исполнила все в точности, и ей было открыто во сне, что она должна лететь на север, в Данию, к глубокому болоту — место было обозначено точно — и сорвать там лотос, который коснется ее груди, когда она нырнет в глубину. Цветок этот вернет жизнь ее отцу. Вот почему принцесса и полетела в лебедином оперении на Дикое болото. Все это аист с аистихой давно знали, а теперь знаем и мы получше, чем раньше.

Знаем мы также, что болотный царь увлек бедную принцессу на дно трясины и что дома ее уже считали погибшею навеки. Но мудрейший из мудрецов сказал то же, что и аистиха: Перья же их я припрячу там на всякий случай! Принцессе хватило бы и одного оперения, но два все-таки лучше: Я имею голос, лишь когда сижу на яйцах! Девочка, которую приютили в замке викинга близ Дикого болота, куда каждую весну прилетали аисты, получила имя Хельги, но это имя было слишком нежным для нее.

В прекрасном теле обитала жестокая душа. Месяцы шли за месяцами, годы за годами, аисты ежегодно совершали те же перелеты: Прекрасна была оболочка, но жестко само ядро. Хельга поражала своею дикостью и необузданностью даже в те суровые, мрачные времена.

Когда облака бегут навстречу ее наклону, то глядящему снизу кажется, что башня падает на него. Это последний круг Ада, разделенный, без видимых границ, на четыре концентрических пояса. Первый пояс называется Каина ст. Здесь казнятся предатели родных. Они по шею погружены в лед, и лица их обращены книзу.

Описанию Каины посвящены стихи Старые комментаторы указывают, что она находится в Славонии. Быть может, это Фрушка Гора близ города Товарника. Это, как сообщает ст. Взаимная вражда довела их до того, что они убили друг друга. Умирая, Мордрек успел смертельно ранить Артура.

В Тоскане слышали про эту тень. Убийцу прокатили в бочке, утыканной гвоздями, и обезглавили. Об этом говорили по всей Тоскане. Когда в г. Они, как и грешники Каины, вмерзли в лед по шею, и лица их также обращены книзу ср.

Этот пояс назван по имени троянского вождя Антенора, которого послегомеровское предание изображало изменником. За Монтаперти лишний раз отмщая? В бою при Монтаперти см. После изгнания гибеллинов в г. Тебальделло деи Дзамбрази, фаэнтинец. Чтобы отомстить своим обидчикам, Тебальделло передал слепок городских ключей болонским гвельфам, и те ночью проникли в город и устроили в нем погром. Смертельно раненный Меналиппом Меланиппом , он нашел в себе силы убить его, потребовал, чтобы ему принесли его голову, и яростно вцепился в нее зубами Стаций, Фиваида, VIII, Круг девятый — Второй пояс Антенора — Предатели родины и единомышленников окончание — Третий пояс Толомея — Предатели друзей и сотрапезников.

Этим воспользовались его враги, руководимые архиепископом Руджери дельи Убальдини, который, под личиной дружбы с Уголино и обещая ему содействие в борьбе с Нино, тайно вел интригу претив обоих. Уголино вместе с двумя сыновьями и двумя внуками был заточен в башню, где их затем уморили голодом в мае г. Руджери был провозглашен правителем республики, но вскоре смещен.

Он умер в г. Гваланди, и Сисмонди, и Ланфранки. И мысль у всех недавним сном терзалась. За это сторонники Руджери объявили его изменником см. По-видимому, Данте не видит здесь предательства и помещает Уголино в Антенору за его борьбу с Нино Висконти, расценивая это стремление к единовластию как измену интересам родины. Казнь Руджери вдвойне страшна, потому что этот предатель родины предал и своего сообщника. Здесь караются предатели друзей и сотрапезников.

Они вмерзли в лед, лежа навзничь. Свое название этот круг получил от имени Птолемея, наместника в Иерихоне, который, пригласив к себе своего тестя, князя-первосвященника Иудеи, и двух его сыновей, вероломно убил их на пиру г. Однажды его родственник Манфредо дал ему пощечину.

Альбериго в знак примирения пригласил его к себе на пир. В конце пира он воскликнул: Это случилось в г. С которым вместе он себя прославил. Та же участь постигла его сородича, соучастника преступления. Круг девятый — Четвертый пояс Джудекка — Предатгели благодетелей — Люцифер — Три пасти Люцифера — Предатели величества божеского и человеческого — Центр вселенной — Восхождение к южному полушарию.

А кто — дугой, лицо ступнями кроя. Здесь казнятся предатели своих благодетелей. Они вмерзли в недра ледяного слоя. Сочетая данные библейского мифа о восстании ангелов с построениями собственной фантазии, Данте по-своему рисует судьбу и облик Люцифера: Превратясь в чудовищного Дьявола, он стал властелином Ада.

Так в мире возникло зло ст. Как у пришедших с водопадов Нила. Напротив — Кассий, телом коренастей. Юлия Цезаря, основоположника Римской империи. Я думал — вспять, по той же вновь дороге. Данте же показалось, что Вергилий повернул вспять, в сторону Коцита. Уверенно перешагнул на скалы. Сюда, карабкаясь по его шерсти, Вергилий вынес Данте и помог ему сесть на край отверстия, из которого торчат ноги Люцифера, после чего сам перешагнул на скалы, то есть ступил на дно пещеры.

Этой мистической катастрофой он объясняет ту архитектонику преисподней и горы Чистилища, которая лежит в основе его поэмы.

По мнению Данте, Люцифер, свергнутый с небес, вонзился в южное полушарие Земли и застрял в ее центре, средоточии вселенной. Земля, то есть суша, прежде выступавшая на поверхности южного полушария, застлалась морем, в ужасе уклоняясь от соприкосновения с Люцифером, скрылась под водой и выступила из волн в нашем, северном полушарии. Тогда же в северном полушарии, вокруг головы Люцифера, расступившаяся земля образовала воронкообразную пропасть Ада.

По-видимому, этот ручей уносит в преисподнюю воды Леты, стекающие сюда с вершины Чистилища. И здесь мы вышли вновь узреть светила. Рецензии Коллекции Новости Цитаты. Новинки По рейтингу По дате обновления. Онлайн чтение книги Божественная комедия Ад. Песнь первая Лес — Холм спасения — Три зверя — Вергилий.

Я очутился в сумрачном лесу, Утратив правый путь во тьме долины. Каков он был, о, как произнесу, Тот дикий лес, дремучий и грозящий, Чей давний ужас в памяти несу! Так горек он, что смерть едва ль не слаще. Но, благо в нем обретши навсегда, Скажу про все, что видел в этой чаще. Не помню сам, как я вошел туда, Настолько сон меня опутал ложью, Когда я сбился с верного следа.

Которым замыкался этот дол, Мне сжавший сердце ужасом и дрожью,. Тогда вздохнула более свободной И долгий страх превозмогла душа, Измученная ночью безысходной. И словно тот, кто, тяжело дыша, На берег выйдя из пучины пенной, Глядит назад, где волны бьют, страша,. Так и мой дух, бегущий и смятенный, Вспять обернулся, озирая путь, Всех уводящий к смерти предреченной. Когда я телу дал передохнуть, Я вверх пошел, и мне была опора В стопе, давившей на земную грудь.

И вот, внизу крутого косогора, Проворная и вьющаяся рысь, Вся в ярких пятнах пестрого узора. Она, кружа, мне преграждала высь, И я не раз на крутизне опасной Возвратным следом помышлял спастись. Что в первый раз, когда их сонм прекрасный. Доверясь часу и поре счастливой, Уже не так сжималась в сердце кровь.

При виде зверя с шерстью прихотливой; Но, ужасом опять его стесня, Навстречу вышел лев с подъятой гривой. Он наступал как будто на меня, От голода рыча освирепело И самый воздух страхом цепеня. И с ним волчица, чье худое тело, Казалось, все алчбы в себе несет; Немало душ из-за нее скорбело. Меня сковал такой тяжелый гнет, Перед ее стремящим ужас взглядом, Что я утратил чаянье высот. И как скупец, копивший клад за кладом, Когда приблизится пора утрат, Скорбит и плачет по былым отрадам,.

Так был и я смятением объят, За шагом шаг волчицей неуемной Туда теснимый, где лучи молчат. Его узрев среди пустыни той: Когда еще кумиры чтил народ. Но что же к муке ты спешишь назад? Что не восходишь к выси озаренной, Началу и причине всех отрад? О честь и светоч всех певцов земли, Уважь любовь и труд неутомимый, Что в свиток твой мне вникнуть помогли! Ты мой учитель, мой пример любимый; Лишь ты один в наследье мне вручил Прекрасный слог, везде превозносимый.

Смотри, как этот зверь меня стеснил! О вещий муж, приди мне на подмогу, Я трепещу до сокровенных жил! Волчица, от которой ты в слезах, Всех восходящих гонит, утесняя, И убивает на своих путях;. Она такая лютая и злая, Что ненасытно будет голодна, Вслед за едой еще сильней алкая. Со всяческою тварью случена, Она премногих соблазнит, но славный Нагрянет Пес. Свой бег волчица где бы ни стремила, Ее, нагнав, он заточит в Аду, Откуда зависть хищницу взманила.

И я тебе скажу в свою чреду: Иди за мной, и в вечные селенья Из этих мест тебя я приведу,. Потом увидишь тех, кто чужд скорбям Среди огня, в надежде приобщиться Когда-нибудь к блаженным племенам. С ней ты пойдешь, а мы должны проститься;.

Царь горних высей, возбраняя вход В свой город мне, врагу его устава, Тех не впускает, кто со мной идет. Он всюду царь, но там его держава; Там град его, и там его престол; Блажен, кому открыта эта слава! Чтоб я от зла и гибели ушел,.

Песнь вторая Сомнения Данте — Ответ Вергилия. День уходил, и неба воздух темный Земные твари уводил ко сну От их трудов; лишь я один, бездомный,. Приготовлялся выдержать войну И с тягостным путем, и с состраданьем, Которую неложно вспомяну. О Музы, к вам я обращусь с воззваньем! О благородный разум, гений свой Запечатлей моим повествованьем!

Еще плотских не отрешась оков, Сходил живым в бессмертную обитель. Но если поборатель всех грехов К нему был благ, то, рассудив о славе Его судеб, и кто он, и каков,. Его почесть достойным всякий вправе: Он, избран в небе света и добра, Стал предком Риму и его державе,. А тот и та, когда пришла пора, Святой престол воздвигли в мире этом Преемнику верховного Петра.

Был вдохновлен свершить победный труд, И папский посох ныне правит светом. Дабы другие укрепились в вере, Которою к спасению идут. На чьем я оснуюсь примере?

Я не апостол Павел, не Эней, Я не достоин ни в малейшей мере. И если я сойду в страну теней, Боюсь, безумен буду я, не боле. И словно тот, кто, чужд недавней воле И, передумав в тайной глубине, Бросает то, что замышлял дотоле,.

Таков был я на темной крутизне, И мысль, меня прельстившую сначала, Я, поразмыслив, истребил во мне. Нельзя, чтоб страх повелевал уму; Иначе мы отходим от свершений, Как зверь, когда мерещится ему. Чтоб разрешить тебя от опасений, Скажу тебе, как я узнал о том, Что ты моих достоин сожалений. Я женщиной был призван столь прекрасной, Что обязался ей служить во всем. Был взор ее звезде подобен ясной; Ее рассказ струился не спеша, Как ангельские речи, сладкогласный: О, мантуанца чистая душа, Чья слава целый мир объемлет кругом И не исчезнет, вечно в нем дыша,.

Мой друг, который счастью не был другом, В пустыне горной верный путь обресть Отчаялся и оттеснен испугом. Такую в небе слышала я весть; Боюсь, не поздно ль я помочь готова, И бедствия он мог не перенесть. Иди к нему и, красотою слова И всем, чем только можно, пособя, Спаси его, и я утешусь снова. Свела любовь; я говорю любя. Тебя не раз, хваля и величая, Пред господом мой голос назовет.

Я начал так, умолкшей отвечая: Тебе служить — такое утешенье, Что я, свершив, заслуги не приму; Мне нужно лишь узнать твое веленье. Но как без страха сходишь ты во тьму Земного недра, алча вновь подняться К высокому простору твоему? Бояться должно лишь того, в чем вред Для ближнего таится сокровенный; Иного, что страшило бы, и нет.

Меня такою создал царь вселенной, Что вашей мукой я не смущена И в это пламя нисхожу нетленной. Лючия, враг жестоких, подошла Ко мне, сидевшей с древнею Рахилью, Сказать: О Беатриче, помоги усилью Того, который из любви к тебе Возвысился над повседневной былью. Или не внемлешь ты его мольбе? Не видишь, как поток, грознее моря, Уносит изнемогшего в борьбе? Никто поспешней не бежал от горя И не стремился к радости быстрей, Чем я, такому слову сердцем вторя,.

Так молвила, и взор ее печальный, Вверх обратясь, сквозь слезы мне светил И торопил меня к дороге дальней. Покорный ей, к тебе я поспешил; От зверя спас тебя, когда к вершине Короткий путь тебе он преградил. Зачем, зачем ты медлишь ныне? Зачем постыдной робостью смущен? Когда у трех благословенных жен Ты в небесах обрел слова защиты И дивный путь тебе предвозвещен? Так я воспрянул, мужеством горя; Решимостью был в сердце страх раздавлен.

И я ответил, смело говоря: И ты сколь благ, не пожелавший ждать, Ее правдивой повестью наставлен! Я так был рад словам твоим внимать И так стремлюсь продолжить путь начатый, Что прежней воли полон я опять. Иди, одним желаньем мы объяты: Ты мой учитель, вождь и господин! Я увожу к отверженным селеньям, Я увожу сквозь вековечный стон, Я увожу к погибшим поколеньям.

Был правдою мой зодчий вдохновлен: Я высшей силой, полнотой всезнанья И первою любовью сотворен. Древней меня лишь вечные созданья, И с вечностью пребуду наравне.

Я, прочитав над входом, в вышине, Такие знаки сумрачного цвета, Сказал: Он, прозорливый, отвечал на это: Дав руку мне, чтоб я не знал сомнений, И обернув ко мне спокойный лик, Он ввел меня в таинственные сени. Там вздохи, плач и исступленный крик Во тьме беззвездной были так велики, Что поначалу я в слезах поник. Обрывки всех наречий, ропот дикий, Слова, в которых боль, и гнев, и страх, Плесканье рук, и жалобы, и всклики.

Сливались в гул, без времени, в веках, Кружащийся во мгле неозаренной, Как бурным вихрем возмущенный прах. И я, с главою, ужасом стесненной: И вождь в ответ: Что, не восстав, была и не верна Всевышнему, средину соблюдая. И смертный час для них недостижим, И эта жизнь настолько нестерпима, Что все другое было б легче им.

Их память на земле невоскресима; От них и суд, и милость отошли. Они не стоят слов: И я, взглянув, увидел стяг вдали, Бежавший кругом, словно злая сила Гнала его в крутящейся пыли;. А вслед за ним столь длинная спешила Чреда людей, что, верилось с трудом, Ужели смерть столь многих истребила. Признав иных, я вслед за тем в одном Узнал того, кто от великой доли Отрекся в малодушии своем.

И понял я, что здесь вопят от боли Ничтожные, которых не возьмут Ни бог, ни супостаты божьей воли. Вовек не живший, этот жалкий люд Бежал нагим, кусаемый слепнями И осами, роившимися тут. Кровь, между слез, с их лиц текла И мерзостные скопища червей Ее глотали тут же под ногами.

Взглянув подальше, я толпу людей Увидел у широкого потока. Смущенный взор склонив к земному лону, Боясь докучным быть, я шел вперед, Безмолвствуя, к береговому склону. Забудьте небо, встретившись со мною! В моей ладье готовьтесь переплыть К извечной тьме, и холоду, и зною. А ты уйди, тебе нельзя тут быть, Живой душе, средь мертвых! Того хотят — там, где исполнить властны То, что хотят.

Недвижен стал шерстистый лик ужасный У лодочника сумрачной реки, Но вкруг очей змеился пламень красный. Нагие души, слабы и легки, Вняв приговор, не знающий изъятья, Стуча зубами, бледны от тоски,. Выкрикивали господу проклятья, Хулили род людской, и день, и час, И край, и семя своего зачатья. Потом, рыдая, двинулись зараз К реке, чьи волны, в муках безутешных, Увидят все, в ком божий страх угас.

А бес Харон сзывает стаю грешных, Вращая взор, как уголья в золе, И гонит их и бьет веслом неспешных. И вот плывут над темной глубиной; Но не успели кончить переправы, Как новый сонм собрался над рекой.

И минуть реку всякий тороплив, Так утесненный правосудьем бога, Что самый страх преображен в призыв. Чуть он умолк, простор со всех сторон Сотрясся так, что, в страхе вспоминая, Я и поныне потом орошен. Дохнула ветром глубина земная, Пустыня скорби вспыхнула кругом, Багровым блеском чувства ослепляя;. Песнь четвертая Круг первый Лимб — Некрещеные младенцы и добродетельные нехристиане. Как человек, насильно пробужденный. Я отдохнувший взгляд обвел вокруг, Встав на ноги и пристально взирая, Чтоб осмотреться в этом царстве мук.

Мы были возле пропасти, у края, И страшный срыв гудел у наших ног, Бесчисленные крики извергая. Он был так темен, смутен и глубок, Что я над ним склонялся по-пустому И ничего в нем различить не мог.

И я сказал, заметив этот цвет: Так он сошел, и я за ним спустился, Вниз, в первый круг, идущий вкруг жерла. Сквозь тьму не плач до слуха доносился, А только вздох взлетал со всех сторон И в вековечном воздухе струился.

Он был безбольной скорбью порожден, Которою казалися объяты Толпы младенцев, и мужей, и жен. Знай, прежде чем продолжить путь начатый,. Что эти не грешили; не спасут Одни заслуги, если нет крещенья, Которым к вере истинной идут;. Кто жил до христианского ученья, Тот бога чтил не так, как мы должны. Стеснилась грудь моя от тяжкой боли При вести, сколь достойные мужи Вкушают в Лимбе горечь этой доли. Взошел ли кто отсюда в свет блаженный, Своей иль чьей-то правдой искуплен? И Авель, чистый сын его, и Ной, И Моисей, уставщик и служитель;.

И много тех, кто ныне в горнем свете. Он говорил, но шаг наш не затих, И мы все время шли великой чащей, Я разумею — чащей душ людских. Хоть этот свет и не был близок к нам, Я видеть мог, что некий многочестный И высший сонм уединился там. И я увидел после этих слов, Что четверо к нам держат шаг державный; Их облик был ни весел, ни суров.

Гомер, превысший из певцов всех стран; Второй — Гораций, бичевавший нравы; Овидий — третий, и за ним — Лукан. Так я узрел славнейшую из школ, Чьи песнопенья вознеслись над светом И реют над другими, как орел.

Мой вождь их встретил, и ко мне с приветом Семья певцов приблизилась сама; Учитель улыбнулся мне при этом. И эта честь умножилась весьма, Когда я приобщен был к их собору И стал шестым средь столького ума. Мы шли к лучам, предавшись разговору, Который лишний здесь и в этот миг, Насколько там он к месту был и в пору.

Высокий замок предо мной возник, Семь раз обвитый стройными стенами; Кругом бежал приветливый родник. Мы, как землей, прошли его волнами; Сквозь семь ворот тропа вовнутрь вела; Зеленый луг открылся перед нами. Там были люди с важностью чела, С неторопливым и спокойным взглядом; Их речь звучна и медленна была. Мы поднялись на холм, который рядом, В открытом месте, светел, величав, Господствовал над этим свежим садом.

На зеленеющей финифти трав Предстали взорам доблестные тени, И я ликую сердцем, их видав. Пентесилея и Камилла с ней Сидели возле, и с отцом — Лавина; Брут, первый консул, был в кругу теней;. Потом, взглянув на невысокий склон, Я увидал: К нему Сократ всех ближе восседает И с ним Платон; весь сонм всеведца чтит; Здесь тот, кто мир случайным полагает,.

Диоскорид, прославленный разбором Целебных качеств; Сенека, Орфей, Лин, Туллий; дальше представали взорам. Я всех назвать не в силах поименно; Мне нужно быстро молвить обо всем, И часто речь моя несовершенна. Синклит шести распался, мы вдвоем; Из тихой, сени в воздух потрясенный Уже иным мы движемся путем,. Песнь пятая Круг второй — Минос — Сладострастники.

Так я сошел, покинув круг начальный, Вниз во второй; он менее, чем тот, Но больших мук в нем слышен стон печальный. Едва душа, отпавшая от бога, Пред ним предстанет с повестью своей, Он, согрешенья различая строго,. Обитель Ада назначает ей, Хвост обвивая столько раз вкруг тела, На сколько ей спуститься ступеней. Всегда толпа у грозного предела; Подходят души чередой на суд: Промолвила, вняла и вглубь слетела.

Зачем ты здесь, и кто с тобою рядом? Не обольщайся, что легко войти! Не преграждай сужденного пути. И вот я начал различать неясный И дальний стон; вот я пришел туда, Где плач в меня ударил многогласный.

Я там, где свет немотствует всегда И словно воет глубина морская, Когда двух вихрей злобствует вражда. То адский ветер, отдыха не зная, Мчит сонмы душ среди окрестной мглы И мучит их, крутя и истязая. Взлетают крики, жалобы и пени, На господа ужасные хулы. И я узнал, что это круг мучений Для тех, кого земная плоть звала, Кто предал разум власти вожделений. И как скворцов уносят их крыла, В дни холода, густым и длинным строем, Так эта буря кружит духов зла.

Туда, сюда, вниз, вверх, огромным роем; Там нет надежды на смягченье мук Или на миг, овеянный покоем. Как журавлиный клин летит на юг С унылой песнью в высоте надгорной, Так предо мной, стеная, несся круг. Теней, гонимых вьюгой необорной, И я сказал: Ее державе многие языки В минувшие покорствовали дни. Она вдалась в такой разврат великий, Что вольность всем была разрешена, Дабы народ не осуждал владыки. То Нинова венчанная жена, Семирамида, древняя царица; Ее земля Султану отдана.

Которой прах Сихея оскорблен; Вот Клеопатра, грешная блудница. А там Елена, тягостных времен Виновница; Ахилл, гроза сражений, Который был любовью побежден;. Бесчисленные тени Он назвал мне и указал рукой, Погубленные жаждой наслаждений. Вняв имена прославленных молвой Воителей и жен из уст поэта, Я смутен стал, и дух затмился мой.

И мне мой вождь: Увидев, что их ветер к нам неволит: Как голуби на сладкий зов гнезда, Поддержанные волею несущей, Раскинув крылья, мчатся без труда,.

Так и они, паря во мгле гнетущей, Покинули Дидоны скорбный рой На возглас мой, приветливо зовущий. Когда бы нам был другом царь вселенной, Мы бы молились, чтоб тебя он спас, Сочувственного к муке сокровенной. И если к нам беседа есть у вас, Мы рады говорить и слушать сами, Пока безмолвен вихрь, как здесь сейчас. Я родилась над теми берегами, Где волны, как усталого гонца, Встречают По с попутными реками. Любовь сжигает нежные сердца, И он пленился телом несравнимым, Погубленным так страшно в час конца.

Любовь, любить велящая любимым, Меня к нему так властно привлекла, Что этот плен ты видишь нерушимым. Такая речь из уст у них текла. Скорбящих теней сокрушенный зритель, Я голову в тоске склонил на грудь. Потом, к умолкшим слово обращая, Сказал: Но если знать до первого зерна Злосчастную любовь ты полон жажды, Слова и слезы расточу сполна. Одни мы были, был беспечен каждый. Над книгой взоры встретились не раз, И мы бледнели с тайным содроганьем; Но дальше повесть победила нас.

Чуть мы прочли о том, как он лобзаньем Прильнул к улыбке дорогого рта, Тот, с кем навек я скована терзаньем,. Поцеловал, дрожа, мои уста. Дух говорил, томимый страшным гнетом, Другой рыдал, и мука их сердец Мое чело покрыла смертным потом;.

Песнь шестая Круг третий — Цербер — Чревоугодники. Уже средь новых пыток я опять, Средь новых жертв, куда ни обратиться, Куда ни посмотреть, куда ни стать. Я в третьем круге, там, где, дождь струится, Проклятый, вечный, грузный, ледяной; Всегда такой же, он все так же длится. Тяжелый град, и снег, и мокрый гной Пронизывают воздух непроглядный; Земля смердит под жидкой пеленой.

Его глаза багровы, вздут живот, Жир в черной бороде, когтисты руки; Он мучит души, кожу с мясом рвет. А те под ливнем воют, словно суки; Прикрыть стараясь верхним нижний бок, Ворочаются в исступленье муки. Завидя нас, разинул рты, как мог, Червь гнусный. Цербер, и спокойной части В нем не было от головы до ног. Мой вождь нагнулся, простирая пясти, И, взяв земли два полных кулака, Метнул ее в прожорливые пасти.

Так смолк и демон Цербер грязнорылый, Чей лай настолько душам омерзел, Что глухота казалась бы им милой. Меж призраков, которыми владел Тяжелый дождь, мы шли вперед, ступая По пустоте, имевшей облик тел. Лежала плоско их гряда густая, И лишь один, чуть нас заметил он, Привстал и сел, глаза на нас вздымая.

За то, что я обжорству предавался, Я истлеваю, под дождем стеня. И, бедная душа, я оказался Не одинок: Враждующие в городе усобном; И кто в нем праведен; и чем раздор Зажжен в народе этом многозлобном? Когда же солнце трижды лик свой явит, Они падут, а тем поможет встать Рука того, кто в наши дни лукавит. Они придавят их и будут знать, Что вновь чело на долгий срок подъемлют, Судив сраженным плакать и роптать. Он смолк на этих горестных словах.

Где все они, я их увидеть рад; Мне сердце жжет узнать судьбу славнейших: Их нежит небо или травит Ад? Их тянет книзу бремя грешных лет; Ты можешь встретить их в кругах дальнейших. Взглянув глазами, от тоски косыми, Он наклонился и, лицо тая, Повергся ниц меж прочими слепыми. И мне сказал вожатый: Когда придет враждебный судия,.

Мы тихо шли сквозь смешанную грязь Теней и ливня, в разные сужденья О вековечной жизни углубясь. Мы шли кругом по этому пути; Я всей беседы нашей не отмечу; И там, где к бездне начал спуск вести,. И этой роже, вздувшейся от злобы, Он молвил так: Сгинь в клокотаньи собственной утробы!

Как падают надутые ветрила, Свиваясь, если щегла рухнет вдруг, Так рухнул зверь, и в нем исчезла сила. И мы, спускаясь побережьем мук, Объемлющим всю скверну мирозданья, Из третьего сошли в четвертый круг.

Кто страданья, Все те, что я увидел, перечтет? Почто такие за вину терзанья? Их множество казалось бесконечным; Два сонмища шагали, рать на рать, Толкая грудью грузы, с воплем вечным;. Потом они сшибались и опять С трудом брели назад, крича друг другу: И, двигаясь по сумрачному кругу, Шли к супротивной точке с двух сторон, По-прежнему ругаясь сквозь натугу;. И вновь назад, едва был завершен Их полукруг такой же дракой хмурой. И я промолвил, сердцем сокрушен: Об этом лает голос их сварливый, Когда они стоят к лицу лицом, Наперекор друг другу нечестивы.

На них такая грязь от жизни гадкой, Что разуму обличье их темно. Им вечно так шагать, кончая схваткой; Они восстанут из своих могил, Те — сжав кулак, а эти — с плешью гладкой.

Кто недостойно тратил и копил, Лишен блаженств и занят этой бучей; Ее и без меня ты оценил. Ты видишь, сын, какой обман летучий Даяния Фортуны, род земной Исполнившие ненависти жгучей: Что есть Фортуна, счастье всех племен Держащая в когтях своих победных? Так будь же наставленьем утолен. Тот, чья премудрость правит изначала, Воздвигнув тверди, создал им вождей, Чтоб каждой части часть своя сияла,. Распространяя ровный свет лучей; Мирской же блеск он предал в полновластье Правительнице судеб, чтобы ей.

Перемещать, в свой час, пустое счастье Из рода в род и из краев в края, В том смертной воле возбранив участье. Народу над народом власть дая, Она свершает промысел свой строгий, И он невидим, как в траве змея.

С ней не поспорит разум ваш убогий: Она провидит, судит и царит, Как в прочих царствах остальные боги. Без устали свой суд она творит: Нужда ее торопит ежечасно, И всем она недолгий миг дарит. Ее-то и поносят громогласно, Хотя бы подобала ей хвала, И распинают, и клянут напрасно.

Но ей, блаженной, не слышна хула: Но спустимся в тягчайшие мученья: Мы пересекли круг и добрались До струй ручья, которые просторной, Изрытой ими, впадиной неслись. Окраска их была багрово-черной; И мы, в соседстве этих мрачных вод, Сошли по диким тропам с кручи горной. И я увидел, долгий взгляд вперяя, Людей, погрязших в омуте реки; Была свирепа их толпа нагая. Они дрались, не только в две руки, Но головой, и грудью, и ногами, Друг друга норовя изгрызть в клочки.

Так, огибая илистые жерла, Мы, гранью топи и сухой земли, Смотря на тех, чьи глотки тиной сперло,. Песнь восьмая Круг пятый окончание — Флегий — Город Дит. Скажу, продолжив, что до башни этой Мы не дошли изрядного куска, Когда наш взгляд, к ее зубцам воздетый,.

И где-то третий, глазу чуть заметный, Как бы ответивший издалека. Взывая к морю мудрости всесветной, Я так спросил: Кто и зачем дает им знак ответный? Кто такие эльфы-малютки, кто такой Мурзилка и как эльфы решили отправиться к вечным льдам. Мой самый счастливый день. А и Б сидели на трубе.

Мальчик с кисточкой на макушке. Серебряный конь, золотые копыта. Чтобы помнить всю жизнь! Я увидел лошадь первый раз. Я это знаю наверняка. Как слон спас хозяина от тигра. Как я ловил человечков. Башмаков и Иван Иваныч. Как Башмаков был в плену. Как Башмаков лежал в санчасти. Как Башмаков одолжил свою фамилию. Судное дело Ерша с Лещом. Могут ли у льва быть уши больше, чем у зайца? Можно ли летать под водой? Почему страус не летает? Почему у змеи такая длинная шея?

Чего нельзя, того нельзя. Маленький принц и два синих солнца. Папа, готовящийся к драке. Про мальчика Сашу, одноухого зайца и огненного дракона. Чем может быть зонтик? Фомка — белый медвежонок. А сегодня ей опоздать нельзя.

Был не крайний случай. В любом деле нужно уметь работать. Дело не в том, что я мяч не поймал. Как мы на самолёте летали. Как тётя Фрося разрешила спор. Как я всех обмануть хотел.

Как я встречал новый год. Как я под партой сидел. Как я помогал маме мыть пол. Когда споткнётся дед мороз Новогодняя сказка. Коньки купили не напрасно. Мы играем в Антарктиду. Неохота всё время пешком ходить. Никакой я горчицы не ел. Я пуговицу себе сам пришил! Двадцать лет под кроватью. Запах неба и махорочки. Как я гостил у дяди Миши. Красный шарик в синем небе.

Мотогонки по отвесной стене. На Садовой большое движение. Надо иметь чувство юмора. Не хуже вас, цирковых. Одна капля убивает лошадь. Пожар во флигеле, или подвиг во льдах Поют колеса — тра-та-та.

Расскажите мне про Сингапур. Сражение у Чистой речки. Третье место в стиле баттерфляй. Человек с голубым лицом. Белый конь с золотой гривой. Гоглёнок, или три мира. Два белых, третий — как снег. Дед мороз и весна. Как Лис Ежа Перехитрил. Как муравьишка домой спешил. Как муха медведя от смерти спасла. Как я хотел зайцу соли на хвост насыпать. Лесной колобок — колючий бок. Метельки, или тысяча и один день. Репортаж со стадиона Жукамо. Росянка — комариная смерть. Хитрый лис и умная Уточка.

Самые весёлые люди на земле. Товарищ Саркис и его отряд. Ежи Рукавица и Катушка. Каштанка, Бишка и Запятайка. Морские львы Лео, Пицци и Васька. Ослик и пятый океан. Деревянный гость, или сказка об очнувшейся кукле и господине Кивакеле. Индийская сказка о четырех глухих. Отрывки из журнала Маши. Как воевода своим умом зажил. Фантеркок — маленький кукольник, сын прачки.

Царь, девица и серебряная спица. Два друга в четырех сапогах. Дядюшка Шорох и шуршавы. Кот в сапогах с секретами. Лекарство от семидесяти семи болезней. Первоклассник Митя и кролик Ушки-на-Макушке. Сказка о Пичвучине и мальчике Онно.

Собака на картофельном поле. Сказание о гордом Аггее. Как воробей на камчатке побывал. Как лягушки чай пили. Про цыплёнка, солнце и медвежонка.

Наши дела и новости: О том, как старушка чернила покупала. Сказка о том, как жила-была последняя Муха. Сказка про Комара Комаровича — длинный нос и мохнатого Мишу — короткий хвост. Сказка про славного царя Гороха и его прекрасных дочерей царевну Кутафью и царевну Горошинку. Сказка про Храброго Зайца — длинные уши, косые глаза, короткий хвост. Сказочка про Воронушку — чёрную головушку и жёлтую птичку Канарейку. Быль-небыль про железную гору. Как Новый год не пришел. Как Огонь Воду замуж взял.

Как солнышко электрическую лампочку зажгло. Как Тата голос выплакала. Как я через лапти в люди вышел. Луна, Лужица и Бельмо на вороньем глазу.

Маляр с золотой медалью. Маркел-Самодел и его дети. Милорд-Горбун и говорящая гвоздика. Про торопливую Куницу и терпеливую Синицу. Семь королей и одна королева. Семьсот семьдесят семь мастеров. Сказка о большом колоколе. Сказка о старой ведьме. Фока — на все руки дока. Царь Горох и царица Курица. Захочешь есть — говорить научишься. Как Томка научился плавать. Как Томка не показался глупым. Почему Тюпа не ловит птиц.

Почему Тюпу прозвали Тюпой. Главное - ничего не бояться! Как добраться до Антарктиды? Девочка с разными бантами. Как мы искали партизан. Мой друг Лёня Савочкин. Не будем думать о плохом Первый день настоящей войны. Платье в серый горошек. Как львы между собой сговорились. Корзина с еловыми шишками. Ерунда на постном масле. Когда я была маленькая. От души и на память. Как волки учат своих детей.

Как дядя рассказывал про то, как он ездил верхом. Как мальчик рассказывал о том, как он дедушке нашел пчелиных маток. Как мальчик рассказывал про то, как его не взяли в город.

Как мужик гусей делил. Как мужик убрал камень. Как тетушка рассказывала о том, как она выучилась шить. Как тетушка рассказывала о том, как у нее был ручной воробей — живчик. Как я в первый раз убил зайца Рассказ барина.

Как я выучился ездить верхом. Конец Бульки и Мильтона. Охота пуще неволи Рассказ охотника. Рассказ мужика о том, за что он старшего брата своего любит. Солдаткино житье Рассказ мужика. Царский сын и его товарищи. Что случилось с Булькой в Пятигорске. Король с раскрашенной картинки. Скaзкa про Ивaнa, искaвшего счaстье.

Фея в медвежьей берлоге. Таня въезжает в деревню. Дядя Ну и тетя Ох. Жиробей и Божья Слоновка. Кот, который умел петь. Кошкин городок новогодняя сказка. От тебя одни слезы. Сказка о диком городе. Сказка про веник и палку. Сказка с тяжелым концом. Голубь, облетевший весь мир. Как у нас появились голуби. На берегу Студёного моря. Почему голуби не летают клином.

Синехвостая — дочь Верной. О том, как Ленину подарили рыбу. Рассказ о том, как Ленин купил одному мальчику игрушку. Рассказ о том, как Ленин перехитрил жандармов. Волшебство из-под кровати, часть вторая. Волшебство из-под кровати, часть первая. Гришка, который живёт на крыше. Детский сад для зонтиков. Добрые дела по расписанию. Жизнь Котофея Эдуардовича, рассказанная им самим.

Как Мастер Черешня познакомился с поленом. Контракт на миллиард улыбок. Лапы, хвосты и злодейства. Лялька, Гришка и блины. Ночные приключения волшебника Васи. О гномах и министерстве снега. Переполох на ежиной почте. Приключения Сони в Волшебном лесу. Самый необычный мальчик на земле. Сказка о маленькой фее.

Сказка, рассказанная в субботу. Старушка-невидимка и другие дачные приключения. Котенок, который любил ходить в гости. Котенок, который умел лаять. Откуда у ежа колючки? Почему у зайца длинные ноги? Сказка о грустном зайчонке. Сказка про коварного кота и доверчивого пса Барбоса. Букашка, которая хотела стать большой. Ежик, которого можно было погладить. Зеленый лягушонок и желтая кувшинка. Как две лисы нору делили. Как ослик Алфавит учился уважать старших. Как утенок Крячик свою тень потерял.

Как Чернобурчик в футбол играл. Как щенок Тявка учился кукарекать. Кролик, который никого не боялся. Мышонок Крошка выходит на лед. Осколок луны на черепичной крыше. Сказка о знаменитом крокодиле и не менее знаменитом лягушонке. Сказка о перевернутои черепахе. Упрямый, упрямыи, упрямый Ослик. Фонтан, который умел плавать.

О чем шепчутся раки. Разговор птиц и зверей. День рождения старой ели. Как кошка на дачу собиралась. Как у зайчонка зуб болел. Правдивая история о садовнике. Сказка о веселой пчеле. Сказка о старой вазе. Сказка об осеннем ветре. Сказка про старый дом. Сказка про старый пень. Сказка про щенка и старую тапочку. Хорошо, что хорошо кончается.

Витязь с острова Врангеля. Галашка — живой Чебурашка. Ежонок Тимка и мышонок Невидимка. И заяц способен на подвиг. Как появилась у меня звериная семья.

Как свинья стала рысаком. Пашка снова на манеже. Первый зритель — Ромка Ракетоноситель. Подарок больше не опасен. Семёнов-младший и его дед. Чрезвычайное происшествие, или Чичи-проказница. О чем напомнила картина. Что случилось с Николенко. Заяц Коська и Родничок. Как ежа Кирюху лечили. Как заяц Коська капусту поливал. Как заяц Коська лису Лариску ловил.

Лиса Лариска и белка Ленка. Сом Самсон и медведь Потап. Старый лось около стога сена. Арбуз с творогом и колбасой. Четыре с половиной литра. Приключения Незнайки и его друзей. Коротышки из Цветочного города. Поход Винтика и Шпунтика в город Змеёвку. В гостях у Смекайлы. Как Незнайка был музыкантом. Возвращение Винтика и Шпунтика. Как Незнайка был художником. Как Незнайка сочинял стихи. Как Незнайка катался на газированном автомобиле.

Как Знайка придумал воздушный шар. Мяч и песочные пироги. Во всём виноват Фарадей. Где живёт хвостик радуги. День рожденья вверх ногами. Как звуки в телевизоре поселились. Как мы на люстре висели.

Как мы перевернули дом. Как мы поздравляли маму. Как мы поздравляли папу. Как мы смотрели телевизор. Как папа клопов гонял. Как первоклассник Васька стал гордостью школы. Как удав мальчика проглотил.

Мои родители - оптимисты. Мы понимаем друг друга. О мороженом и забастовках. Папа издает странные звуки. По усам да в бочонок. Что мы ловили в ванной. В поле съезжаются, родом не считаются. Сказание о храбром витязе Укроме-табунщике.

Сказка о медведе костоломе и об Иване, купецком сыне. Сказка о Никите Вдовиниче. Возраст выносливых и тепеливых. Земля имеет форму репы. Лазоревый петух моего детства. Приснится же перед рассветом. Сальто-мортале с подкидной доски. Из приключений Яшки Кошкина в Лиловых горах. Разные авторы Аленький цветочек. Люся и дедушка Крылов. О мыши,которая легкомысленно забралась в чемодан. Отчего Моисей не улыбался, когда был маленьким.

Сказка о лысом пророке Елисее, о его медведице и о детях. Дедушка, бабушка, Герхард и Густав. Если хочешь писать о героях…. Каждая улица дышит смертью. Как Сотая стала Первой. Море справа, горы слева. На Берлин идут машины. Три часа по берлинскому времени. Последние метры война считает. Ранен в бою солдат.

Руки кверху, фельдмаршал Паулюс! С Букрина, с Лютежа? Хороши у гиганта лапы. Как куры научились плавать. Лето, очень плохое лето…. Светка, Алешка и Мама. Светлана — наша Сейдеш.

Я люблю нашу улицу…. Снеговик с добрым лицом. Под крышей из облаков. Чтобы стало совсем хорошо. В самое жаркое воскресенье, которое было в лесу. В сладком морковном лесу. Заяц, Ослик, Медвежонок и чудесные облака. Как Ёжик с Медвежонком приснились Зайцу. Как Ёжик с Медвежонком протирали звезды. Как Ёжик ходил встречать рассвет. Как Ослик с Медвежонком победили Волка. Как Ослик, Ёжик и Медвежонок встречали Новый год. Как Ослик, Ёжик и Медвежонок писали друг другу письма. Как Ослику приснился страшный сон.

Как Слон ходил в гости к Ёжику. Когда ты прячешь солнце, мне грустно. Мы будем приходить и дышать. Не смотри на меня так, Ёжик. Однажды в солнечный день. Поросенок в колючей шубке. Правда, мы будем всегда? Разрешите с вами посумерничать. Солнечный Заяц и Медвежонок. Теплым тихим утром посреди зимы. Федя, Тося и паровозы. Мальчик и две собаки. Артелью работал, один за стол садился.

Брюки восемнадцать верст длины. В одно время в двух гостях гошшу.