Роман с эпиграфами. варианты любви. довлатов на автоответчике владимир соловьев

У нас вы можете скачать книгу роман с эпиграфами. варианты любви. довлатов на автоответчике владимир соловьев в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

В нем принимают участие те люди, которых хорошо знал не только Сергей Довлатов, но и я. И большое участие в фильме принимает Елена Довлатова. В этом фильме много сокровенных признаний, интимных историй. Мне хотелось дать домашний портрет человека, которого все знают по его прозе или по тому автопортрету, который он дал в своих книгах.

Этот автопортрет и сам Сережа Довлатов - не одно и то же. Я бывал в доме у Довлатова и Елена, его вдова, познакомила меня с очаровательным Яковом Моисеевичем, маленьким четвероногим существом, не умеющим скрывать свои собачьи эмоции, милейшим созданием. У меня с ним сложились приятельские отношения. Это была прелестная собака, как и предыдущая собака Довлатова - Глаша, которая была не просто любимцем, а членом семьи.

Он был на гребне популярности лет пять назад, а сейчас прелесть новизны уже исчезла и Довлатов стал в ряд писателей, весьма уважаемых, но уже не столь популярных. Он продолжает оставаться литературным и культовым явлением. Я был у Елены Довлатовой недавно, и она показала мне пять-шесть новых изданий, которые были выпущены в Израиле, в Испании, во Франции, в других странах.

Среди бестселлеров на русском языке четырехтомник Довлатова. В России пишут книги о Довлатове. Даже моя книга, которая вышла в Петербурге в издательстве "Алетейя" - "Роман с эпиграфами. Довлатов на автоответчике" стала как бы свидетельством популярности Довлатова.

Я хотел два первых названия только вынести на обложку. Но на третьем настоял издатель - пусть будет Довлатов на обложке тоже, это даст дополнительный приток покупателей. Так что Довлатова помнят и любят, о нем спорят. Новаторством, особой доверительностью тона, своеобразным юмором? Есть еще и другие черты. Я расскажу одну историю. Однажды мы гуляли вместе, и я вспомнил слово, которое ввели в литературный обиход акмеисты - ясность. Это очень важное качество. Я никого не знаю более близкого, чем Сережа Довлатов к основоположнику русской литературы Александру Сергеевичу Пушкину.

Его проза - она прозрачна, ясна, в ней нет никаких завихрений. И эта прозрачность - абсолютно редкое в современнной литературе качество, он краток и непритязателен И он обладает поразительным чувством юмора. Все, о чем он пишет, даже трагическое, очень смешно, он пишет легко и свободно. Так получается, когда читаешь. На самом деле он писал тяжело, а в последние годы ему плохо писалось, у него был творческий кризис.

Но притягивают эта легкость и ясность, представление о читателе, который будет тебя не только читать, но и слушать, это чувство юмора, обращенное не только на ситуацию, но и на себя, потому что авторский персонаж, рассказчик тоже смешон. Если бы были смешны только окружающие, то это было бы одно, а вот отношение к себе по-иному окрашивает его прозу. Плюс, конечно, необычайная достоверность всего, что он написал. Многие, очень многие узнают себя в его прозе, очень многие на него обижаются, хотя они названы другим именем.

Один наш общий знакомый, нью-йоркский писатель, он даже написал, что Довлатов основоположник пасквильной школы в русской литературе, потому что он узнал в каком-то герое самого себя. Все опасались, что потом он тебя "переработает" в какой-то образ.

Но откуда еще брать писателю реалии, как не из окрестной жизни. Чехов написал "Попрыгунью" и художник Левитан с ним два года не разговаривал. Данте поместил в ад в своей "Божественной комедии" абсолютно реальных людей. С одним очень уважаемым человеком у меня как-то была дискуссия в эфире, довольно ожесточенная. Он утверждал, что Довлатов в чем-то выше Чехова. Я хорошо отношусь к Довлатову, но очень обиделся за Чехова, потому что к Чехову я отношусь гораздо лучше.

Я, конечно, понимаю всю условность таких сравнений писателей, живших в разное время, но все же существует некий незримый рейтинг, где каждому писателю отведено определенное место. Я говорю не о личных пристрастиях, это очень индивидуально, а о том месте, которое определяют писателю потомки в литературной иерархии. Он сам про себя говорил, что он писатель "третьего сорта". Ни в коем случае он бы не поставил себя рядом с Чеховым. Вообще, завышенные интонации в разговорах о современниках довольно опасны.

Мне кажется, судьба к нему была здесь очень несправедлива и только после того, как его признали в России, сюда пришла его слава, уже через годы после его смерти. Мы путаем легкость его прозы, его литературного письма с его личной судьбой. Бывают писатели, которые пускают в свою прозу все - всю грязь, весь ужас своей жизни. Сережа относился к литературе как к храму. Весь ужас своей жизни он в литературу не вложил. А жизнь была ужасна. Литературная судьба не сложилась у него в России, в Ленинграде.

Но длинные руки КГБ оказались длиннее ног беглеца. Там тоже запороли две его книги. Помимо прочего, это позволяет обоим фриленсерам — Владимиру Соловьеву и Елене Клепиковой материально удержаться на плаву. Этим объясняется жанровое раскрепощение Владимира Соловьева — переход от литературной и художественной критики к исповедальной прозе. Позднее, с наступлением гласности, они были изданы и многократно переизданы в Петербурге и Москве.

Его создателей исключают из профессиональных объединений - Союза писателей, Союза журналистов и даже ВТО. Книги имеют успех и получают высокую оценку в американской прессе. Известные американские политологи и журналисты дают общую характеристику журналистским исследованиям супругов-авторов: С начала х и особенно обильно в новом столетии у Владимира Соловьева вышло в России 26 книг. В — 91 года Владимир Соловьев вместе с Еленой Клепиковой несколько раз приезжают в Россию — первый раз по приглашению на Набоковскую конференцию, а потом для сбора материалов на договорную книгу о Ельцине.

Параллельно с работой для американских изданий, Владимир Соловьев продолжает публиковать по-русски прозу, публицистику и критику: Этот первый полнометражный фильм о Довлатове доступен сейчас на видео и дисках.

Владимир Соловьев регулярно дает интервью ТВ, радио, интернетным и бумажным изданиями см. В Библиографии указаны только русскоязычные и англоязычные издания, а из последних — первые американские издания в твердых переплетах. Книги на других языках либо англоязычные издания пейпер-бэк или изданные в Великобритании опущены. Материал из Википедии — свободной энциклопедии.

Текущая версия не проверялась. В Википедии есть статьи о других людях с такой фамилией, см. Можно бы, конечно, игнорируя стереотип, и поспорить, но раз я не спорил больше четверти века назад с Бродским, зачем спорить сейчас по схожему поводу с Шемякиным? Главный аргумент художник предъявляет все-таки не в спорах, а своим творчеством.

А мне с некоторых пор интересней слушать других, чем стоять на своем. Композиции Шемякина вызывают интерес у нейропсихологов, нейрохирургов, генетиков, а сам он уже не первый год носится с идеей Института изучения психологии и тайны творчества, который пока что весь помещается в одной из его мастерских - в соседнем Хадсоне.

Одна только стенка отделяет пространство, где он творит, от пространства, где на бесконечных стеллажах стоят и лежат папки с накопленным за тридцать лет и педантично классифицированным художественным материалом: В гостевом доме шемякинского имения хранится букет засохших роз числом в восемьдесят - к юбилею матери два года назад.

А вот корзинка, полная ноздреватых косточек от съеденных персиков. Оглядываюсь - нет ли где дырок от бубликов? В мастерской в Хадсоне обнаруживаю засохшего махаона.

Вспоминаю, как в один из ранних моих сюда наездов, Шемякин показал мне усохшую краюху хлеба, вывезенную им четверть века тому из России. На этот раз я привез ему свежую буханку ржаного литовского, и пока он не потянулся за ножом, все боялся, что и мое приношение к столу он подвергнет мумификации - вместо того, чтобы съесть вместе с гостем.

Шемякина странным образом влечет к себе мир тлена и разрушения, и когда я ему сказал об этом, он подтвердил: В любой жанр Шемякин норовит вставить натюрморт. Даже в памятник Казановы вмонтировал мемориальную композицию с медальонами, раковиной, ключом, двуглавым орлом, сердцами и русскими надписями и назвал ее "магическая доска Казановы". Ее метафорическая и эротическая символика поддается расшифровке, но сами предметы и их распорядок на доске завораживают зрителя.

Как он чувствует и передает в бронзе фактуру - кожаного кресла, черепной кости, бутылочного стекла, мясной туши, стального ножа, черствого хлеба, оригинал которого вывез в ом из России и хранит до сих пор, удивляясь, что затвердев, как камень, хлеб сохранился.

Я долго не мог оторваться от гигантского натюрморта в его кабинете: По ассоциации я вспомнил "усыхающие хлеба" Мандельштама. Барельефные натюрморты Шемякина - это объемные реминисценции голландской живописи, где парадоксального концептуалиста и метафориста сменяет утонченный эстет и, как бы сказал другой поэт, "всесильный бог деталей". В конце концов, я поддался соблазну и, нарушая шемякинскую композицию, отодвинул стул и уселся за этот стол с некрофильским натюрмортом на нем прошу прощения за невольную тавтологию.

Шемякина это нисколько не смутило - наоборот: Пост-постмодернист, метафизик, гротескист, парадоксалист, визионер, деформатор - кто угодно, Шемякин одновременно также минималист: Его любовь к фактуре, к материалу, к художественной детали, будь то цветочки на камзоле или лошадиной попоне, да еще выполненные - не забудем, в бронзе, выдают в нем художника ренессансного типа, как его любимый Тьеполо или Тинторетто. Диву даешься, как монументалист сочетается в нем с миниатюристом.

Абрам Эфрос вспоминает, как Шагал выписывал на костюме Михоэлса никакими биноклями неразличимых птичек и свинок. Но у шемякинского зрителя есть такая возможность - разглядеть и полюбоваться, грех ею пренебречь. Его искусство требует пристального взгляда. Вот что меня сейчас интересует: История о том, как Леонардо-ученый подмял под себя Леонардо-художника, общеизвестна. А что отделяет Шемякина-художника от Шемякина-исследователя? Или давать в американских университетах класс-уроки, наглядно демонстрируя творческий процесс, ему не менее интересно, чем творить?

Искусство часто балансирует на границе между эстетикой и наукой. Лабораторный, расщепительный характер иных исканий Шемякина очевиден. К примеру, в его аналитической серии "Метафизическая голова".

Либо в инсталляции "Гармония в белом" на выставке в Хадсоне осенью года. По контрасту с его почти одновременной ньюйоркской выставкой - "Театр Михаила Шемякина" в Мими Ферст в Сохо - "Гармония в белом" в Хадсона могла показаться, по первому взгляду, представляющей совсем другого художника даже не родственника, а скорее однофамильца известного нам Шемякина.

Еще одно подтверждение успевшей уже стать банальной мысли, что художник, подобно Протею, может явиться зрителю неузнаваем, разнолик, в неожиданном обличье. Художник работает циклами, а не творит подряд, повторяя и пародируя сам себя. После ярких, в карнавальных всполохах цвета, с гротескными персонажами, венецейско-петербургских дионисий - неожиданно монохромный цикл фактурных бело-серых полотен с бутылями и коконами, свисающие с потолка белые сферы и в центре зала белый же метафизический сфинкс монументальных, египетских размеров: Не просто выставка, но единая композиция, с настроением, с беззвучной музыкой, торжественная, таинственная.

Белые шершавые дули гигантских и опять же метафизических коконов, из которых никогда не выползут бабочки, грузно висят на белой стене. Белые пузатые бутыли на белесом фоне размещены на старых сношенных до дерева створках дверей опять же белого цвета, точнее бывшего белого цвета, так облезлы и треснуты эти неизвестно где художником добытые двери.

Такова цветовая взаимопроникаемость фона и контура предмета, что второпях можно подумать - а не беспредметное ли это искусство? Бутыли и коконы принципиально не означены, граница дана не цветом, а фактурой, главное в изображенном предмете - нутряная жизнь фактуры, органика ее распада на жилки и трещины. Текучее, гнущееся стекло шемякинских бутылей все в трещинах, волокнах и подтеках, как потрескавшаяся от засухи земля, как высохшая на солнце глина. Сам фон - глинобитен, в трещинах времени.

Рентгеновский глаз художника проникает в суть, за внешние пределы. Там, где наше зрение схватывает скользкую гладь стекла, художник обнаруживает артерии и вены, кровеносную систему бутыли. Как зеркало в фильме Кокто "Орфей", сквозь которое проникают герои в зазеркальный, посмертный мир, и мгновение спустя зеркальная зыбь стягивается, смыкает свою поверхность, как вода. Вспомнил заодно Мурано, остров стеклодувов в венецейской лагуне Шемякин словно проматывает видеопленку в обратном порядке, возвращая нас в мастерскую стеклодува, где плавится жидкое стекло и обретает форму в руках мастера.

Шутя говорю Шемякину, что эта его выпуклая живопись - для слепых. Но и зрячий ее скорее осязает, щупает глазом, а не лицезрит. Из пяти чувств Шемякин два соединил вместе - зрение и осязание, создавая свои живописные барельефы. Ведь трещины не прорисованы, не изображены, а самые что ни на есть аутентичные, натуральные, полученные естественным путем: Вопрос заключает в себе ответ: И хотя Шемякин утверждает, что канон суть основа творчества, сам он не только следует старинным канонам, но и создает, вырабатывает свои собственные.

В этом, собственно, отличие художника от эпигона. Будучи в Токио, зашел Шемякин в антикварный магазин, где прикипел глазом к старым чашечкам, в трещинках. Стал прицениваться - ушам своим не поверил: Чем больше трещинок, тем дороже. Потому что трещина - это само время. Приобрел дешевую - за пять тысяч. При переезде из Сохо в Клаверак поручил упаковать свою коллекцию квалифицированным рабочим.

В Клавераке стал разбирать прибывшие вещи японской чашечки нет. Как в воду канула. Спрашивает рабочих - те не понимают, о чем речь: Шемякин срочно помчался в Сохо и на подоконнике, рядом с банками из-под пива, таки нашел надтреснутую чашечку, а в ней окурки.

Пятитысячную эту чашечку работяги пользовали в перекур под пепельницу. Можно ли им за это пенять? Дело не в их культурном невежестве, но в разных художественных критериях Запада и Востока.

Художник-космополит Шемякин полагает возможным их если не объединить, то сопоставить. Во власти художника "музыку разъять, как труп", сведя зримое к простейшим элементам. Есть такая латинская формула - membra disjecta, разъятые члены. Разъятие, разъединенность - конечно же, аналитического свойства. В отличие от пушкинского Сальери, Шемякину удается, однако, "поверив алгеброй гармонию", сохранить последнюю и как бы даже возвести на новый, метафизический уровень.

Среди белых полотен в его "Гармонии в белом", в самом центре - сплошь черное полотно, абсолют черного. Однако если внимательней вглядеться, обнаруживаешь фактурные очертания черной бутыли на черном фоне.

Это своего рода замковый камень ко всей инсталляции, которая выглядела бы монотонно без этого траурного полотна: Редко у кого так слиты воедино анализ и синтез, мысль и пластика. Именно из этих изначальных атомов, на которые он разбирает зримый мир, Шемякин тут же собирает и скрепляет новое художественное целое. Как ни велик у меня страх перед тавтологией, напомню все-таки о классической гегелевской триаде: Элохимы, как известно, творили людей по своему образу и подобию.

Гете перевернул эту формулу, объявив человека творцом богов по своему образу и подобию. Дальше всех, однако, пошел Спиноза: Кстати, "бога бабочек" он изображает в виде чешуекрылого существа.

Чем не метафора на тему Спинозы? Пример рационально-чувственного искусства Шемякина - многогрудая, безрукая, четырехликая Кибела, застывшая, как часовой, на тротуаре перед входом в галерею Мими Ферст и ставшая уже символическим обозначением ньюйоркского Сохо. Сама новация этой статуи - в обращении к традиции, но не ближайшей, а далековатой, архаической, забытой, невнятной, таинственной. До сих пор археологи и искусствоведы гадают, почему малоазийцы избрали богиней плодородия девственницу Артемиду, которая была такая дикарка и недотрога, что превратила Актеона, подглядевшего ее голой во время купания, в оленя и затравила его собственными псами.

В самом деле, как сочетается девство и плодородие? Есть даже предположение, что три яруса грудей у Артемиды в Эфесском храме - вовсе не груди, на них даже нет сосков, а гирлянды бычьих яиц, которыми прежде украшали ее статуи, а потом стали изображать вместе с мужскими причиндалами оскопленных быков. Отталкиваясь от древнего и загадочного образа, Шемякин дает ему современную форму и трактовку. У его Кибелы груди самые что ни на есть натуральные, недвусмысленные, с сосками, они спускаются, уменьшаясь, по огромным бедрам чуть ли не до колен.

По контрасту с этими бедрами - тонкая талия, античная безрукость, юное лицо, обрамленное звериными масками. Я бы бы не рискнул назвать это символическим образом женщины, но скорее непреходящим - мужским и детским одновременно удивлением художника перед самим явлением женщины - телесной и духовной, зрелой и девственной, мощной и беззащитной.

Дуализм эстетического восприятия полностью здесь соответствует сложной, противоречивой природе самого объекта. Переводя изобразительную метафору в словесную, я назову "Кибелу" Шемякина одновременным образом матери-жены-дочери. В мифологическом же плане этот образ - в одном ряду с шестикрылым серафимом или многоруким Шивой: Хоть Шемякин и концептуальный художник, чьи произведения не только смотришь, но и читаешь, перекоса в рассудочность и литературность у него почти не случается.

Он чужд прямоговорению, его мысль существует в художественном контексте - возникая изнутри искусства, на возвратном пути придает ему дополнительную метафорическую мощь.

Не помню, кому принадлежит это наивное высказывание: А как быть с теми, у кого оба эти процесса - эмоциональный и мыслительный - идут одновременно, не в параллель друг другу, а пересекаясь и снова расходясь? Вот причина трагедийно-фарсовой окраски шемякинского искусства: Я бы даже сказал, что он думает, страдая, - в пушкинском опять же смысле:.

Пытаюсь понять своего собеседника, который создал вокруг себя мир по своему образу и подобию, сам будучи его эпицентром.

Рецензируя одну из его выставок, я назвал его мифотворцем, а сейчас понимаю, что он еще и миро-творец. Гюго считал, что художник творит наравне с Богом. Однако далеко не каждому художнику дано творить мир еще и за пределами своего искусства.

Общим местом стало говорить о том, как в творчестве отражается личность художника, его индивидуальный опыт. Куда реже случаются противопожные перемещения - нечто самое сокровенное из искусства перекочевывает обратно в жизнь. Шемякин работает в живописи, графике, скульптуре, керамике, ювелирке, а все ему тесно в искусстве. Вот и происходит эманация искусства в жизнь, экспансия художника в пограничные сферы.

Как Шагал после революции "ошагалил" Витебск пока его не вытеснил оттуда Малевич со товарищи , так Шемякин "ошемякил" Хадсон. Хадсон и есть его Витебск, но, в отличие от Шагала, у Шемякина нет тут равных конкурентов, хотя этот достопримечательный, основанный квакерами городок в долине Гудзона, как магнит, притягивает к себе знаменитости. Тому есть множество причин, на которых останавливаться не буду, дабы не растекаться по древу.

Хадсон превратился на время в некое подобие Сохо. И повсюду, зримо и незримо, витал дух русского художника Михаила Шемякина. В грандиозном зале бывшего теннисного корта, где проходила его выставка "Гармония в белом", Шемякину-монументалисту показалось тесно, и он решительно шагнул за его пределы. На боковой лужайке перед зданием - только что вызволенная из трехлетнего плена в транспортной компании бронзовая скульптура "Первый подвиг Геракла".

Пухлый младенец-гигант, с удлиненным и слегка вдавленным лицом, решенный в барочной традиции и похожий на упитанных и нежно деформированных ангелов и амуров той эпохи, а змея, которую удушает Геракл, с великолепной декоративной целесообразностью обвивает череп, на котором, как на троне, восседает герой-младенец.

Череп-постамент экстерьере - в прямой перекличке с метафизическим сфинксом в интерьере. А тот не просто получеловек-полузверь телом , но еще и полумертвец: Через пару кварталов, на парадной Уоррен-стрит, одна против другой витрины антикварных магазинов с шемякинскими карнавальными монстрами, но в утонченно венецианских одеждах го века и ярко, до утрировки, раскрашенными скульптурами паяцев - как напоминание о привычном Шемякине.

Такова пространственная экспансия Шемякина в Хадсоне, который следовало бы, по русской традиции, переименовать в Гудзон, потому что река и городок тезки. Это как с именем Virginia: Несколько миль на юго-восток и попадаешь обратно в шемякинскую усадьбу в Клавераке, где мы уже убедились в экспансионистских наклонностях художника. Некое выпавшее из времени пространство, наподобие средневекового монастыря с его натуральным хозяйством и самодостаточностью, замок-скит, диковинный сад скульптур и таинственный чародей - здешний хозяин.

Шемякин творит окрест себя, создавая родственный ему мир за пределами искусства, но средставами искусства. Материально-бытовых владений как таковых у него нет все втянуто и преображено его художественным замыслом. Случайному посетителю этот мир покажется сказочным, а для его создателя он как защитная протоплазма.

Есть ли на свете существо менее защищенное, чем художник? Впервые я увидел его работы в ом в редакции питерского журнала "Звезда" на Моховой.

Я откликнулся на выставку рецензией в ленинградской молодежной газете "Смена" - первый печатный отклик на Шемякина, после чего был вызван в КГБ: Тут мне даже и врать не пришлось - Шемякина я видел всего пару раз, знаком был шапочно.

Разговор не клеился, меня с миром отпустили, поняв, что как от козла молока. В моем автобиографическом "Романе с эпиграфами" этой истории посвящен один абзац. Почему я сейчас вспоминаю об этом незначительном эпизоде? Мы с Шемякиным двойные земляки - по Питеру и по Нью-Йорку. Он младше на год, то есть мы принадлежим к одному поколению. Из того же поколения еще один петербуржец - Бродский: В недавней телеэкранизации пародийной поэмы Бродского "Представление" активно использованы, точнее вовлечены работы Шемякина.

Точек пересечения в их судьбах и в самом деле много - от психушек и внешкольного самообразования до насильственного выдворения из страны. Оба творчески сформировались у себя на родине и обоим пришлось ее покинуть, хотя ни тот, ни другой диссидентами в полном смысле не были - просто принадлежали к андерграунду, и конфликт у них был не с политическими властями, а с художественными, с "хуйсосайти", как мрачно отчеканил однажды Бродский и как с удовольствием повторяет вслед за ним Шемякин.

Отторжение шло на уровне обоих Союзов - Союза художников и Союза писателей, членами которого ни один из них не был и по понятным причинам стать не мог. А КГБ уже ничего не оставалось, как санкционировать решение этих дочерних организаций. Перед принятием окончательного решения о высылке Бродского, КГБ консультировался с официальными литераторами в "Романе с эпиграфами" я рассказываю о встрече Евтушенко с одним из шефов КГБ , а годом раньше генерал КГБ, который выгонял Шемякина, так ему и растолковал: По своей сути, оба они - новаторы, постмодернисты, и одновременно неоклассики, ретроспективисты: Даже самые рискованные и хулиганские - пусть даже взрывают художественную традицию, но изнутри, оставаясь в ее пределах и сохраняя культурные связи неприкосновенными.

А отсюда уже самооценка того же Бродского, немыслимая в устах Маяковского или Вознесенского: Недавно я читал книгу отзывов той давней выставки в редакции "Звезды". Среди четырех дюжин восторженных и нескольких огульных, типа "Этими селедками, да тебе бы в рыло", я обнаружил следующую запись: Но если бы выставить все, что делается по подвалам Ленинграда, он выглядел бы безобидным правым консерватором.

Настоящее искусство, как бы там словесно ни изощрялись те, у кого деревянное ухо и бельмо на глазу, музейно по своей сути. Музейны Босх и Пикассо, Шагал и икона, индейская маска и Кандинский.

Три четверти века назад Тынянов назвал свою программную книгу "Архаисты и новаторы", отождествляя тех и других. Новаторы на самом деле архаисты, а в перспективе - классики.

И как бы ни мотала судьба Бродского и Шемякина по белу свету, оба как были, так и остались петербуржцами - в большей мере, чем русскими, эмигрантами или космополитами. Либо имя их Космополису и есть Петербург, самый европейский, самый нерусский город в России? Редко когда такой локальный, местнический, почвенный патриотизм, patriotisme du clocher, патриотизм своей колокольни, так естественно, без натуги врастает в мировую культуру.

Посредине зала на мемориально-ностальгической выставке Шемякина в Мими Ферст "Петербургский период", весна , под стеклянным колпаком помещена была ностальгическая инсталляция. Петербургские фотографии Шемякина, старинная книга, скульптурная голова Петра Великого, череп, бутыль, ступа с тяжелым пестом, подсвечник, нож, две оловянные. А вокруг, на стенах - пейзажи, натюрморты, бурлески, галантные сцены и метафизические головы, которые создавал Шемякин в Питере, начиная с пятнадцатилетнего возраста.

Не поразительно ли - чуть ли не все лейтмотивные образы Шемякина впервые возникли именно в Питере, вот где его творческие корни, завязь его чудодейственного искусства, вплоть до некрофильских мотивов.

Понятно, что Шемякин не ограничен Петербургом, но так же без него непредставим, как Шагал без Витебска. Петербург не только как географическое, но как культурно-историческое понятие - не приписка в паспорте, но внятный художественный код.

Не надо путать место рождения или жительства с внутренним ощущением: Последнее странно только на первый взгляд. Что такое сейчас русский?

В результате исторических катаклизмов уходящего столетия само понятие "русскости" размыто. Иное дело - Петербург. Он, конечно, принадлежит к музейному племени - потому и устроился грузчиком в Эрмитаж, чтобы быть поближе к старым мастерам. Приходил задолго до открытия, в одиночестве бродил из зала в зал, долго простаивал у любимых полотен, копировал Пуссена и Делакруа, познакомился с "маленькими голландцами" и Рембрандтом, которому посвятит впоследствии целый альбом.

Полагаю даже, что замышленная им скульптурная группа из двенадцати рыцарей в шлемах и доспехах имеет своим далеким прообразом оружейный зал Эрмитажа. Здесь же на "выставке такелажников" в году показаны были его работы скандал был грандиозный: Тридцать лет спустя, осенью года, новый директор Михаил Пиотровский открыл в Эрмитаже ретроспективу бывшего музейного грузчика.

Было бы упрощением однозначно оценивать Петербург как культурную колыбель. Сколько художников и поэтов так в ней навсегда и застряли, поглощенные традицией, обреченные на повтор и стилизацию. Разве не поразительно - "Мир искусства", который сыграл огромную роль в формировании русского модерна, не выдал ни одного крупного живописца. Александр Бенуа со товарищи были блестящими книжными иллюстраторами, талантливыми театральными декораторами, наконец, культуртрегерами в широком смысле слова, но в истории русской живописи у них весьма скромное место.

Даже Константин Сомов, самый, пожалуй, талантливый среди них живописец, так и не достиг европейского уровня, не вырвался за пределы мирискусстнической эстетики. Несомненно, их петербургские и версальские стилизации - как и исторические реминисценции Серова - повлияли на Шемякина, откликнулись в его иллюстрациях к Достоевскому и Гоголю, в театральных эскизах, в графическо-скульптурном сериале "Карнавалы Санкт-Петербурга", наконец, в центральном образе его петербургского цикла - императоре Петре Первом.

Однако как Достоевскому мала гоголевская "Шинель", из которой, по его признанию, он вышел, так и Шемякину довольно скоро оказалось тесно в мирискусстнических пределах. Я бы сказал, что он переболел мирискусстничеством в легкой форме - не болезнь, а прививка против болезни. Конечно, кое-что сближает его с петербургскими культуртрегерами до сих пор скажем, первичность формы, прерогатива рисунка над цветом.

Однако его сполохи и разломы цвета, их таинственные кабалистические столкновения - даже в графике, которая у Шемякина часто не очень отличается от живописи, - все это, конечно, не снилось ни одному из мирискусстников. Что он от них взял, что усвоил и чему остался верен, так это скорее общекультурная, чем стилевая установка, безупречный художественный вкус, эстетическая разборчивость, ориентация на классическое искусство и старых мастеров, как бы своеобычны его поиски ни были - отсюда такая его всеотзывчивость, всевоплощаемость, повышенное чувство других культур и художников.

Мы с ним говорили о Венеции, которую оба любим, как о близком, родном, а не чужом городе. Я сказал о преследующих меня там петербургских ассоциациях, а Шемякин, который устраивает на тамошнем карнавале хеппеннинги, разгуливая с друзьями в костюмах и масках из своей петербургско-карнавальной серии, сказал, что у него такое чувство, будто его трость когда-то уже стучала по венецейской брусчатке.

То же самое с его исторической - по отцу - родиной, где он впервые побывал осенью года и где его принимали, как национального героя: Помимо генетических, есть еще, по-видимому, мистические корни, особенно у таких метафористов, как Шемякин, с его поразительной способностью к театральным перевоплощениям, к мгновенным мысленным перемещениям из своего времени в прошлое.

Да и что такое для художника "свое время", когда он сосуществует одновременно в разных? Как писал молодой Илья Эренбург:. Оттого, собственно, и все эти перевоплощения, что в одной только современности Шемякину было бы одиноко, тоскливо и тесно. На то и магический кристалл искусства, чтоб расширять горизонты, приобщаться к прошлому генетическому, историческому или легендарному; петербургскому, венецианскому или кабардинскому.

Маски и лики, в которые художник глядится, как в зеркало. Вот еще одно его театральное представление - изумительный альбом "Жизнь Рембрандта", листая который, я вспомнил учение Эммануэля Сведенборга о таинственном сродстве душ. Впрочем, этот сериал в той же мере автопортрет Шемякина, что и портрет Рембрандта. Шемякин играет Рембрандта не по Станиславскому, а по Мейерхольду или по Брехту, то есть остраненно - перевоплощаясь и одновременно оставаясь самим собой.

Рассматривая работы Шемякина в хронологическом порядке, поражаешься, как быстро он осваивает, всасывает чужие традиции, будь то Сезанн, Дюрер, Сутин или Ян Мостаерт - классики, современники или примитивисты. Даже о соцреализме отзывается с уважением и симпатией. То, о чем писала Ахматова: Мало кому ведомого живописца Михаила Шварцмана называет гениальным человеком и мечтает издать двухтомник его работ.

В своем собственном двухтомном альбоме помещает репродукции картин своих коллег, а у него в мастерской висят их оригиналы. Даже в его парке бок о бок с его собственными скульптурами, стоят чужие: Своей школе при Репинском институте, в которой ему так и не дали доучиться, отдает денежную часть полученной им от Ельцина премии.

Для того, чтобы экспериментировать, надо овладеть первоначальными навыками. А моя учительница, помню, говорила: Родной свой город Шемякин отдарил щедро и многократно: На набережной Робеспьера, в аккурат против следственного изолятора "Кресты", стоит его памятник политзаключенным: На кладбище Сампсониева монастыря - в честь Сампсония Странноприимца, покровителя странников, - памятник иностранным первостроителям Петербурга: Над обоими памятниками успели уже надругаться - подсвечник отломали, лики сфинксов измазали белой краской.

Главный питерский монумент Шемякина - памятник "строителю чудотворному", сработанный им в ом и установленнный, спустя два года, в Петропавловской крепости, где он смотрится, может быть, еще лучше, чем в шемякинском парке в Клавераке: Петр - центральный образ в творчестве - и в жизни - Шемякина.

В доме висит портрет Петра работы Боровиковского, портретом Петра открывается двухтомный альбом Шемякина, посвященный опять-таки создателю Петербурга. Шемякин причисляет его к "первым настоящим демократам в России", с чем, конечно, можно и поспорить, дает ему очень точную характеристику "восхищенный человек", и указывает на свое с ним сродство:. Все это тоже часто кончалось смертельно, от перепоев. Это из того разговора, где Шемякин говорит о своих запоях - о том, что девять раз "подшивался", пока несколько лет назад не завязал одной силой воли если продолжить карамазовскую параллель, то "период Мити Карамазова" у Шемякина, хочется верить, уже позади.

С другой стороны, именно петербургская - а потом парижская и ньюйоркская. И гульба эта была с паясничаньем, переодеванием и раздеванием, по части которой главным спецом был поэт и эксгибиционист Константин Кузьминский, которого я повстречал как-то на шемякинском вернисаже в Мими Ферст и сказал, что он остепенился и теперь несколько отличается от себя прежнего на вывешенных фотографиях, где заснят в костюме Адама.

ККК, как он сам себя именует, воспринял мои слова как сигнал к действию и, отдав посох Шемякину, обеими руками засучил свой балахон, под которым оказался голый. Скандала, однако, не вышло, а Шемякин отнесся к выходке своего питерского дружка со снисходительностью метра. Что ж, еще Руссо писал, что игра - самая серьезная вещь на свете. Между прочим, заключительная книга лирической эпопеи Пруста называется "Обретенное время".

Тщетная в плане жизненном, попытка обрести утраченное время может удасться только в искусстве. Вот о чем я подумал, уходя с ностальгической выставки Михаила Шемякина. Любовь к театральным выходкам и бурлескам художник продемонстрировал не только в бронзах, полотнах и рисунках, но и самолично, явившись на открытие выставки "Театр Михаила Шемякина" в одном из своих венецейских костюмов, с диковинным орденом на груди.

Эффект был замечательный - как и задумывалось. Зрители тут же бросились фотографироваться с этой псевдоисторической фигурой. Ну точь-в-точь как снимаются туристы - чему я сам был весной года свидетель и о чем еще напишу - на фоне шемякинского памятника Казановы в Венеции. А не играет ли теперь Шемякин самого знаменитого венецианца, великого трудягу на ниве любви, переодевшись в платье его эпохи?

Тем более, помимо скультуры, на той же выставке висели непристойные рисунки под видом дневника Казановы, боковуши к его венецейскому памятнику. Вот некрофильская сцена соития в гробу - великого любовника с одной из бесчисленных партнерш, хотя, как известно, мужские силы отказали Казанове задолго до смерти. А что если посмертно они к нему вернулись, и фактическая ошибка Шемякина на самом деле его метафизическая догадка?

Остроумные композиции Шемякина с фаллами я бы назвал скорее эротическими, чем сексуальными - они веселят, а не возбуждают.

Эта игра в секс, а не секс во всей своей красе и силе. Здесь и проходит граница между искусством и порно, хотя художнику и не зазорно эту границу перешагнуть в случае надобности: Утамаро, Пикассо, Набоков, Миллер, тот же Лимонов.

Что до Шемякина, то он остается по эту сторону границы, будучи утонченным, ироничным эстетом до мозга костей. С трудом пробившись к Шемякину сквозь осаждавшую его толпу, шепнул ему на ухо: Если у Пиранделло шестеро персонажей ищут автора, то на той выставке в Сохо театральные персонажи Шемякина обрели на время своего автора и вступили с ним - с помощью зрителей и фото- и кинокамер - в активное взаимодействие.

Лицедейство - в его природе, отсюда все его метаморфозы. Художник играет своих персонажей, перевоплощаясь в них и одновременно выглядывая из маски, чтобы оценить их со стороны: Если Шемякин перевоплощается то в любострастного Казанову, а то в императора Петра тоже не кастрата , то почему не сыграть ему самого себя, нарядившись в старинный костюм, дабы избежать прямоговорения, главного искусителя и врага искусства?

Художественная характеристика императора у Шемякина, однако, сложнее, противоречивей, чем словесная. Вот он сидит, как истукан, положа руки на локотники кресла-трона, готовый в любую минуту вскочить и заново взяться за свои великие и страшные дела. Не без оторопи глядя на этот великолепный памятник, я вспомнил о Големе, средневековом идоле, который вышел из-под повиновения создавшего его пражского раввина и пошел крушить направо и налево.

Но это моя вольная, субъективная ассоциация, а художественно-историческая - с растреллиевским Петром: Прижизненный скульптор Петра, Растрелли выполнил воскового болвана до жути правдоподобно - лицо скопировал с им же снятой с императора маски, а помимо камзола, батистового галстука и прочей вехней одежды, надел на него еще и все исподнее.

Мало того - внутрь восковой персоны вставил тайные пружины - оживляющий механизм: Эффект от восковой персоны был настолько устрашающим, что ее в конце концов под покровом ночи свезли в Кунсткамеру, к прочим монстрам и уродцам. И вот, спустя два с половиной столетия, Шемякин перевел легенду о восковой персоне в бронзу, создав огромного истукана с непропорционально малой бритой головой.

Голова не соответствует телу, скульптурная статика нетерпению и дрожанию императора, которому никогда не сиделось на троне, великий персонаж истории - живому и уязвимому человеку. Что Шемякину удалось точно схватить, так это неадекватность императора Петра самому себе. На выставке "Театр Михаила Шемякина", которая по жанру была продолжением его петербургско-венецейского карнавала, по периметру стояли носатые образины в затейных позах, чьи лица почище любой маски, а в центре главный устроитель и персонаж петербургских карнавалов царь-шут Петр Великий.

На этот раз Шемякин усадил любимого героя на барабан, заплел ему сзади косичку с бантиком, дал в руки имперский жезл, увенчанный шутовской рожицей и колпаком с бубенчиками, а бронзу изукрасил в разные цвета. Может, шемякинский идол в Петропавловской крепости и концептуальней как образ, зато этот его Петр был человечней, обворожительней, прельстительней, и не сразу даже доходит, что это не столько харизма исторической личности, сколько эстетический шарм.

Делавший хищные круги вокруг этой бронзы "американ" безуспешно пытался найти ей долларовое соответствие: Будь я новым а не бывшим русским, не задумываясь, выложил бы эту сумму - более надежный вклад трудно представить, если глядеть на наше, при смерти, столетие из грядущего. А по бокам от сидящего на барабане Петра застыли два всадника с канделябрами, причем конь под казаком был дан в таком рискованном и лихом развороте - не припомню прецедента в мировой скульптуре.

Я было усомнился в реальной возможности такого лошачьего пируэта, но тут на память пришел известный рассказ о двух слоновьих статуэтках: И кто прав в том знаменитом споре времен Ренессанса, когда восточный тиран, заподозрив анатомическую ошибку в изображении отрубленной головы, вызвал раба и самолично снес ему голову, доказывая нанятому итальянцу свою правоту? Между прочим, в СХШ, откуда его турнули, Шемякин учился на скульптора в классе Китайгородского, но развернуть свои монументальные замыслы в полную силу ему не удалось ни в России, ни во Франции, но только в Америке, точнее - в Клавераке.

Скульптурные объемы требуют размаха и пространства, а тем более у Шемякина с его ансамблевым мышлением. В том числе и поэтому свой переезд в Америку он считает подарком судьбы:. А на мой вопрос, в каком из практикуемых им искусств он себя чувствует вольготнее, Шемякин, не колеблясь, сказал:. Я удовлетворенно хмыкнул - хоть он в искусстве многостаночник, и я люблю всего Шемякина, оптом, но именно его скульптурные осуществления и замыслы поражают меня больше всего. Об одном из них я сочинил ему открытое послание, которое опубликовал в периодике по обе стороны Атлантического океана.

Вот я снова в Венеции, где мог оказаться двумя месяцами раньше, если бы принял Ваше приглашение - поехать с Вами на венецианский карнавал и открытие памятника Казановы. Увы, не удалось - я не успел закончить новый роман, а прерванный литературный акт сродни прерванному сами знаете какому.

А Ваш памятник я увидел уже с вапоретто, на котором ехал из "Санта Лучии", венецейской железнодорожной станции, к площади Св. Марка, в пяти минутах ходьбы от которой, на Винном канале, стоит мой альберго. С тех пор я вижу Вашего Казанову по нескольку раз в день - отправляюсь ли на очередную прогулку или возвращаясь с нее, рано утром и поздно ночью, в солнце и в дождь. И не было еще случая, чтобы вокруг памятника не толпились туристы, не щелкали затворы фотокамер, не вспыхивал магний.

Впервые в Венеции появился памятник, на фоне которого можно сняться, потому что Собор Святого Марка, Палаццо Дукале, а тем более стометровая кампанила - слишком велики, чтобы служить таким фоном. Тогда как "рост" персонажей Вашей многофигурной композиции - под стать людскому, а главное соответствует интимным параметрам человека, которому посвящена.

Вам, Миша, наверное, больно было бы смотреть, что вытворяют туристы с Вашим памятником. Самые скромные забираются на него и позируют между Казановой и его возлюбленной куклой, гримасничая и передразнивая Ваших героев. Зато более смелые облапливают шестигрудых сфинксов либо водружают на головы Казановы и его спутницы свои головные уборы, а то и сами пытаются вскарабкаться на них.

Но, Миша, не торопитесь с выводами. На исходе века и тысячелетия, когда фотография царь и бог интернационального туризма, быть растиражированным в миллионах любительских снимках - какой художник может мечтать о большей славе?